Это было, конечно, страшно давно. Лет, считай, две тысячи назад. Жил тогда в Риме один видный полководец. Антонием звали. И угораздило его, на свою беду, крепко влюбиться.
А влюбился Марк Антоний, надо сказать, не в простую женщину. А в самую что ни на есть египетскую царицу, в Клеопатру. Особа она была, прямо скажем, незаурядная: умна, обходительна и собой, говорят, хороша. Одним словом, закружила она нашему полководцу голову совершенно.
А время стояло, между прочим, военное, и Рим тогда делили двое. Был среди них наш Антоний. А был и молодой его соперник Октавиан — приёмный сын, к слову, того самого Цезаря, человек холодный и до власти весьма охочий. И вот сошлись они, как водится, в схватке решающей за весь, можно сказать, тогдашний известный мир.
И вот в тридцать первом году до нашей эры, в год, заметьте, роковой, сошлись их флоты у мыса Акций, и закипело великое морское сражение. И тут Клеопатра, не будь дурой, со своими египетскими кораблями возьми да и выйди из боя. Развернулась, и домой в Египет. Шестьдесят кораблей с собою увела.
А что же Антоний? А Антоний, уважаемый читатель, повёл себя, прямо скажем, не по-полководчески: бросил он и войско, и флот да и кинулся за ней следом, очертя голову. Тут ему, считай, и конец всей военной карьере. Ну кто же, скажите, так воюет?
А дальше пошло и вовсе худо. Войска от Антония стали потихоньку разбегаться: кто к Октавиану перекинется, кто просто по домам разойдётся. А Октавиан тем временем подступил к самой Александрии, и сделалось ясно: дело Антония, что называется, табак.
И тут случилась, уважаемый читатель, главная беда — вышло недоразумение. Клеопатра, напуганная да расстроенная, заперлась в той самой каменной палате, что заранее себе выстроила. И послала она Антонию весть, будто её, царицы, уже и на свете нет.
А весть-то была ложная — Клеопатра была жива-живёхонька. Только Антоний об этом, бедный, не знал. И как услышал он, что любимой не стало, так весь белый свет ему и сделался не мил. Жить, говорит, мне теперь незачем.
Был у Антония верный слуга, Эротом звали. И просит его Антоний о последней услуге — мочи, дескать, моей больше нет. Эрот меч послушно взял. Замахнулся. Да только себя и не пощадил. Не поднялась, видать, рука на господина.
Что было делать Антонию? Бросился он тогда на свой собственный меч, а тут, как назло, и весточка поспевает: Клеопатра-то, оказывается, живая! Вот оно как нелепо обернулось! Поспешил, бедный.
Понесли слабеющего Антония к тому самому каменному укрытию, а Клеопатра, врагов опасаясь, дверь отворить не смеет. Спустила она тогда из окошка верёвки, и втащили его, обессилевшего, наверх прямо на руки к любимой. Так и угас там Марк Антоний, успев лишь сказать ей доброе слово на прощание да присоветовать, кому из римлян можно довериться.
Осталась Клеопатра одна. А Октавиан, человек практический, ввиду явной пользы дела извести её вовсе и не желал: у него на пленную царицу был особый расчёт. Хотел он провезти её, как живой трофей, по Риму, чтоб весь город глазел, как ведут побеждённую царицу. Удовольствие — прямо скажем, сомнительное.
А Клеопатра, женщина гордая, такого позора стерпеть не пожелала и решила уйти сама по-царски, без суеты. Велела она принести себе корзинку со смоквами, а в корзинке той, промеж сладких смокв, припрятана была змейка маленькая, аспидом называется.
Нарядилась в свои лучшие одежды. Села на ложе. Надела уборы. И поднесла ту змейку к себе. А следом за нею, верные до конца, ушли и две её служанки — Ирада да Хармиона.
Тут, уважаемый читатель, надобно оговориться. Плутарх, который про всё это и написал, сам честно признаётся: как именно простилась с жизнью царица, доподлинно не знает никто. То ли укус, то ли зелье какое потаённое. И самой змейки, между прочим, после так и не нашли — нашли лишь на руке у Клеопатры два малюсеньких следа, да и только.
Вошли римляне в покои, а там уже всё кончено. Лежит царица на золотом ложе, в полном царском уборе. У ног её недвижная Ирада, а Хармиона, сама еле живая, всё поправляет на госпоже венец. Кто-то из стражи и спрашивает её с укором: хорошо ли, дескать, это, Хармиона? А она ему с тихим достоинством:
— Очень хорошо. Как и подобает дочери стольких царей.
И с тем словом упала рядом.
Вот такая, уважаемый читатель, вышла история: любовь большая, а конец печальный. И всё, заметьте, через одно нелепое недоразумение, через единственную ложную весть. А ведь и в наши дни бывает похожее — только, по счастью, без такого древнего размаха.
Знавал я одну семейную пару. Жили, в общем, душа в душу, да только оба гордые — спасу нет. И вот повздорили они как-то из-за сущего пустяка, из-за немытой, кажется, чашки. Жена в сердцах собрала чемодан и оставила мужу записку: «Всё, ухожу навсегда. Не ищи». А сама, между нами, поехала к матери остыть да опомниться.
Муж записку прочитал и, толком не разобравшись, тоже сгоряча пошёл на принцип. Раз навсегда, то стало быть, навсегда. Вещи её сложил в коробку, а замок на двери, для верности, сменил. А она, голубушка, через три дня остыла и вернулась, да только домой-то уже и не попасть. Стой под собственной дверью.
Помирились они, конечно, потом. Не сразу, со скрипом, но помирились, и замок, главное, обратно переставили. Это вам, слава богу, не древняя Александрия: тут до большой трагедии дело не доходит, доходит разве что до нового замка да до изрядно потрёпанных нервов.
А мораль, уважаемый читатель, выходит простая. Любовь — она и есть любовь, что две тысячи лет назад, что теперь. И губит её чаще всего вовсе не враг и не грозный Октавиан. А своя же собственная гордость да поспешность. Скажешь сгоряча лишнее, поверишь чужому слову на горячую голову, а там, глядишь, и поправить уже нельзя.
Так что вы, прежде чем верить дурной вести, сперва, голубчики, её проверьте! Антоний вон не проверил. И чем, спрашивается, закончилось?