Вчера мне пришлось срочно везти друга в травмпункт. У него кровоточил глаз, а у меня внутри нарастало странное, тяжёлое чувство: мир уже не такой, как раньше. И прежним, похоже, больше не будет.
Будем рады если вы подпишитесь на наш телеграм канал
Не знаю, хорошо это или плохо для мира. Но для его глаза это точно было плохо. И для нашей дружбы, кажется, тоже.
Я знаю его двадцать лет. Мы шли по улице обычным днём. Из тех дней, которые вроде бы не должны запомниться.
Я что-то рассказывала. Он шёл рядом и листал телефон. Листал, листал, листал.
Иногда он показывал мне картинки, которые, как ему казалось, могли меня заинтересовать: редкий снимок горностая на пляже на Аляске, где тот охотится. Возможно, сгенерировано ИИ. Девушку, которая ложится спать в кровать с простынями из лавы. Очень надеюсь, что это точно ИИ.
Я рассказывала ему что-то важное. Уже даже не помню, что именно. А он кивал вполуха, смотрел вниз, водил пальцем по экрану.
Хотите в Китай? Все самое главное за 7 дней: горы Аватара, Великая Китайская стена, Терракотовая армия, небоскрёбы Шанхая и древние храмы. Маркетплейс авторских туров Clubok.Travel предлагает эксклюзивные авторские туры с русскоязычным гидом, продуманной программой от проверенных организаторов. Расширенная медицинская страховка в подарок. После тура вы бесплатно получите фотокнигу и видеоролик о вашем путешествии.
Тур в Китай: https://clubok.travel/china?utm_source=dzen&utm_medium=smm
И вдруг, прямо посреди моей фразы, острая ветка дерева попала ему в глаз.
Он врезался в неё лицом. По-настоящему. Так, как человек врезается во что-то, когда его самого в этот момент здесь нет.
А его и правда здесь не было.
Он закричал. Была кровь, испуг, меня выворачивало изнутри, а его глаз пульсировал и кровоточил. Я повезла его в больницу.
Мы просидели в приёмном отделении два часа. Под тем самым больничным светом, от которого все выглядят слегка больными даже без диагноза. На стене висел телевизор, слишком высоко и слишком громко. Шло какое-то шоу про ремонт, где люди почему-то были в полном восторге от кухни, объединённой с гостиной.
Стулья были отвратительного синего цвета. Такого синего, который существует только в больницах, школах и государственных учреждениях.
Рядом кто-то ел чипсы. Громко. Методично. Как будто сидеть рядом с человеком с окровавленным глазом и хрустеть чипсами — самая естественная вещь на свете.
Друг думал о том, что теперь целый месяц будет ходить с повязкой и выглядеть как пират. А я думала о разговоре, которого так и не случилось.
О том разговоре, который я пыталась начать на улице. И, наверное, пыталась начать уже несколько месяцев, просто не признавалась себе в этом.
Он не всегда был таким. Я знаю этого человека двадцать лет. Раньше он был живым, внимательным, присутствующим. Он умел слушать.
Что-то изменилось. Тихо, незаметно, без объявления. И я не замечала этого, пока ветка дерева не сделала происходящее слишком очевидным.
Вы тоже это замечали.
Надеюсь, не на примере кровоточащего глаза. Но на уровне ощущения — точно.
Будто какая-то невидимая нить, которая раньше связывала незнакомцев в комнате, друзей на улице, людей в одном физическом пространстве, вдруг оборвалась.
Никто не присылал официального уведомления. Люди всё ещё ходят по улицам, заказывают кофе, выполняют привычные действия.
Но чего-то важного больше нет.
Мы вошли в эпоху, которую иногда называют синдромом главного героя. И Джонатан Франзен, американский писатель, предвидел что-то похожее ещё до того, как у этого явления появилось название.
Он писал о том, как технологии создают культуру бесконечного шума, обращённого на самого себя. Все что-то транслируют, но почти никто ничего не воспринимает.
Именно это и произошло вчера, когда мы шли с другом. Я транслировала ему свою проблему. Он транслировал мне девушек в кроватях из лавы. Но никто из нас по-настоящему не принимал сигнал.
То же самое происходит, когда человек идёт прямо на вас по улице, не поднимая глаз от телефона.
Это даже не совсем эгоизм. Скорее какая-то социальная слепота. Он просто не регистрирует, что на улице есть другие люди и что они тоже занимают пространство.
И это стало настолько распространённым, что если ты это замечаешь, странным начинаешь чувствовать себя уже ты.
Хотя, эгоизм это или нет, раздражает всё равно адски.
Не так давно в узком переулке прямо на меня шёл мужчина. Глаза приклеены к телефону, вокруг для него никого не существует.
Когда он почти дошёл до меня, я резко хлопнула в ладоши прямо перед его лицом.
Громко. Жёстко. Перед его пустыми глазами.
Он отскочил так, будто я выстрелила. И на одну секунду он полностью вернулся в реальность: глаза широко открыты, сердце, наверное, где-то в горле, рука с телефоном застыла в воздухе.
Потом он посмотрел на меня, посмотрел на телефон и пошёл дальше.
Я стояла с горящими ладонями и чувствовала себя одновременно сумасшедшей и абсолютно правой.
Но я понимаю, что дело не только в телефонах.
Телефоны — удобное объяснение. И не совсем неверное. Но Шерри Тёркл, исследовательница из MIT, которая много лет изучала отношения людей с устройствами, говорит о более неприятной вещи.
Мы не столько зависим от телефонов, сколько используем их, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. И чтобы избегать живого, непредсказуемого человеческого контакта.
Экран стал клапаном сброса давления. Карманным аварийным выходом из мира, который требует слишком многого.
И в итоге мы получили общество, где люди технически находятся вместе, но фактически остаются одни.
2020 год ускорил процесс, который уже шёл. Но он ещё и сломал что-то более конкретное.
Два года, когда нам говорили сидеть дома, держаться подальше от других и воспринимать незнакомцев как потенциальную угрозу, что-то сделали с нашей социальной проводкой. И мы до сих пор не до конца это осознали.
Мы привыкли к изоляции.
Мы перестали тренировать маленькие, безопасные формы общения, которые поддерживают этот навык живым: разговор с кассиром, кивок соседу, случайный зрительный контакт, который превращается в улыбку.
Есть такая книга — «Боулинг в одиночку». В ней говорится о том, как американцы постепенно перестали делать что-то вместе, а социальная ткань начала расползаться задолго до того, как большинство людей это заметило.
Её автор, политолог Роберт Патнэм, утверждал: сообщество — это не просто чувство. Это инфраструктура.
Она строится из множества маленьких встреч, общих пространств, повторяющейся близости с людьми, которые не похожи на тебя.
Когда эта инфраструктура разрушается, она не падает с грохотом.
Просто становится труднее доверять людям.
Труднее чувствовать, что тебя держит что-то большее, чем твой ближайший круг.
Труднее идти по улице и ощущать, что ты часть чего-то общего.
Когда после пандемии мир снова открылся, многие обнаружили, что разучились находиться в одной комнате с людьми.
Концерты стали казаться чрезмерно шумными.
Светские разговоры внезапно начали утомлять сильнее, чем раньше.
Кто-то снова потянулся к людям и заново открыл радость общения. А кто-то понял, что изоляция ему больше подходит.
Мы раскололись. И сшить это обратно гораздо сложнее, чем кажется.
Есть ещё один важный момент: информационная среда меняет нашу способность быть рядом друг с другом.
Мы потребляем больше контента, чем любое поколение до нас. И большая часть этого контента специально устроена так, чтобы вызывать злость, тревогу или страх.
Алгоритмы не поощряют нюансы. Они поощряют реакцию.
Мозг получает постоянную порцию возмущения, конфликта и искусственно созданной угрозы. Постепенно он учится видеть мир враждебным, а других людей — противниками.
Это общество выгорания. Термин, который использовал корейско-немецкий философ Бён-Чхоль Хан.
Он писал, что мы перешли от общества дисциплины, где внешняя власть говорила человеку, что делать, к обществу достижений, где человек сам превращается в собственного надзирателя.
Ты выгораешь не потому, что кто-то заставляет тебя слишком много работать.
Ты выгораешь потому, что сам не можешь остановиться.
Телефон здесь одновременно симптом и механизм.
Он заставляет оптимизировать, сравнивать, производить, демонстрировать себя даже в те моменты, которые раньше принадлежали простому существованию.
Критическое мышление в такой среде не расцветает.
Глубокий разговор — тоже.
Когда внимание годами дробится короткими видео, уведомлениями и быстрыми раздражителями, сидеть рядом со сложной мыслью или сложным человеком становится настоящим трудом.
Мы теряем способность скучать.
А значит, теряем способность присутствовать.
А присутствие — это именно то, без чего невозможна настоящая связь.
Ирония во всём этом почти слишком аккуратная.
Чем больше мы боимся, что искусственный интеллект станет слишком похож на человека, тем сильнее сами становимся немного менее человеческими.
Эмпатия требует усилий, а мы устали.
Сообщество требует участия, а мы заняты.
И мы отступаем. Передаём всё на аутсорс. Общаемся через экраны.
А человеческая программа постепенно начинает сбоить.
Я не буду советовать вам выбросить телефон в реку. Вы этого не сделаете. И я тоже.
Но мне кажется важным хотя бы честно говорить о том, что происходит.
С людьми действительно что-то изменилось.
Нить истончается.
И самое страшное здесь не телефоны. Не алгоритмы. Не безумные политики. И даже не то, что два года пандемии сделали с нашими нервными системами.
Самое страшное — это мой друг, которого я знаю двадцать лет.
Он стоит посреди улицы средь бела дня, у него течёт кровь из глаза.
А я вдруг понимаю: я начала терять его задолго до того, как ветка сделала это видимым.