Есть у Александра Александровича Блока стихотворение, которое мне нравится со школьной поры. Оно как-то "выбивается" из собрания сочинений поэта. Наверное, многие его знают.
"Когда Вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная...
Говорите всё о печальном ,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту -
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я - сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Всё же я смею думать,
Что Вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы Вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи
О земле и небе.
Право, я буду рад за Вас,
Так как - только влюблённый
Имеет право на звание человека.
А. Блок, 1908
Эти строки были адресованы гимназистке Елизавете Пиленко. Она писала стихи, рисовала, занималась вышивкой и была по-юношески чисто, страстно влюблена в Александра Блока.
Елизавета увидела поэта на одном из литературных вечеров. Блок поразил её и лицом, будто высеченным из камня, и стихами. Девушка пришла домой к поэту, они провели вместе вечер, общаясь о разном.
"Он внимателен, почтителен и серьёзен, он всё понимает, совсем не поучает и, кажется, не замечает, что я не взрослая... Я чувствую, что около меня большой человек, что он мучается больше, чем я, что ему ещё тоскливее... Меня поражает его особая внимательность, какая-то нежная бережность. Мне большого человека ужасно жалко. Я начинаю его осторожно утешать, утешая и себя. Странное чувство. Уходя с Галерной, я оставила часть души там", - напишет Елизавета Юрьевна спустя годы, в 1936-ом.
Через неделю она получила по почте письмо и лист с прекрасными стихами.
***
Родилась Елизавета Пиленко в 1891 году в Риге. В детстве жила в Анапе, где было имение отца с обширными виноградниками. Потом семья обосновалась в Ялте, и отец Лизы стал директором знаменитого Никитского ботанического сада. Когда его не стало, девочка тяжело переживала потерю. Мама и Елизавета переехали в Петербург. Там жила сестра мамы - фрейлина императорского двора.
Закончив гимназию, Елизавета поступила на философское отделение Бестужевских курсов. Ещё будучи курсисткой, вышла замуж за Дмитрия Владимировича Кузьмина-Караваева - эстетствующего юриста. Обоих привлекала богемная жизнь: чтения, поэтические салоны, "Башня" Вячеслава Иванова, "Цех" Сергея Городецкого, встречи в Москве с Андреем Белым, с Максимилианом Волошиным в Коктебеле... В 1912 году у Елизаветы Юрьевны вышел сборник стихов "Скифские черепки".
Но в 1913 году Елизавета рассталась с Дмитрием Владимировичем и решила уехать в Анапу в отцовское имение. С Блоком они видятся до отъезда, разговаривают о трагичности человеческих отношений, поэзии, договариваются о переписке.
В этом же 1913 году рождается дочь Гаяна. Отец девочки канул в горниле войн начала века. А Елизавету Юрьевну в период гражданской войны избрали городским главой Анапы. Она делала многое, чтобы не допустить грабежей и террора в городе, не боялась лично усмирять главарей банд.
Когда советская власть пришла в Анапу, управу упразднили, а её членов сделали комиссарами. Елизавету Юрьевну назначили комиссаром народного образования и здравоохранения. Её включили в большевистский Совет. Но идеология большевизма была ей чужда. Она ещё раньше примкнула к партии эсеров.
В 1918 году в Анапу пришли белогвардейцы. Елизавета Юрьевна предстала перед судом именно за сотрудничество с большевиками. Председателем суда был Даниил Ермолаевич Скобцов. Благодаря заступничеству многих представителей творческой интеллигенции и, вероятно, личному участию Даниила Ермолаевича, Елизавета Юрьевна провела лишь две недели на гауптвахте. А приговор мог бы быть гораздо суровее.
Через два месяца Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева и Даниил Ермолаевич Скобцов обвенчались. Такой вот поворот судьбы...
А далее была эмиграция с мамой, мужем и дочерью Гаяной. Уже за пределами России родились сын Юрий и дочь Анастасия. После четырёхлетних скитаний семья в 1923 году наконец-то обосновалась в Париже. Елизавета Юрьевна подрабатывала шитьём и изготовлением кукол. А ещё она освоила профессию маляра, научилась доить коров, убирать в домах богатых, печатать на машинке, красить и расписывать стены. Она писала повести о Гражданской войне, рассуждения о судьбах России, рассказы из собственной жизни. Ну а после того, как Даниил Ермолаевич устроился шофёром такси, материальная жизнь семьи значительно улучшилась.
На фотографии слева направо Юрий, Елизавета Юрьевна, маленькая Настенька, Гаяна.
Когда Елизавета Юрьевна узнала о смерти Блока, горе её было беспредельным. Любовь к поэту была для неё незыблемой скалой над фоном судьбы.
Тем не менее жизнь в эмиграции начала налаживаться. Елизавета Юрьевна написала и опубликовала автобиографический роман о годах революции и гражданской войны "Равнина прусская: хроника наших дней". И тут случилась трагедия. В 1926 году заболела менингитом младшая доченька Настенька. Ей было всего три годика. Состояние дочери было очень тяжёлым. В те дни Елизавета Юрьевна записала такие слова:
"О чём и как ни думай - большего не создать, чем три слова: "любите друг друга", только до конца и без исключения, и тогда всё оправдано и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть".
Когда Настеньки не стало, всё кардинально переменилось для Елизаветы Юрьевны.
"Я увидала перед собой другую дорогу и новый смысл жизни: быть матерью для всех, всех, кто нуждается в материнской помощи, охране, защите..."
Она стала посещать богословские курсы на Сергиевском подворье в Париже. В 1927 году вышли два её сборника жития святых "Жатва духа". Восемь житий рассказывают о беспредельной любви к человеку, о принятии на себя чужого греха.
Елизавета Юрьевна стала активным участником Русского студенческого христианского движения. Она в качестве разъездного секретаря ездила по всей Франции с лекциями и проповедями, помогая тем, кто был в отчаянии - и сама так спасалась от этого чувства; писала статьи о тяжёлой жизни эмигрантов. Скольким наркоманам и потенциальным самоубийцам она спасла жизни - не счесть!
Однажды, выступая в небольшом шахтёрском городке перед рабочими, ей из зала выкрикнули, что лучше бы она полы помыла, чем доклады читать. Елизавета Юрьевна, не раздумывая, нашла тряпку, ведро и стала мыть полы. Закончив, она спросила: "Напомните, на чём мы остановились?"
Настал 1932 год.
В рубаху белую одета...
О, внутренний мой человек.
Сейчас ещё Елизавета,
А завтра буду - имярек.
Митрополит Евлогий (Георгиевский), глава православных русских приходов в Западной Европе, допустил церковный развод с мужем, Даниилом Ермолаевичем Скобцовым, и совершил чин пострига в монахини Елизаветы Юрьевны. Он так напутствовал её:
"Нарекаю тебя в честь Марии Египетской: как ты ушла в пустыню к диким зверям, так и тебя посылаю я в мир к людям, часто злым и грубым, в пустыню человеческих сердец".
Для Даниила Ермолаевича Скобцова принять решение горячо любимой жены было непросто. В дальнейшем он продолжал быть ей верным другом, помощником и надёжным плечом.
Все современники отмечают, что мать Мария была совсем не похожа на монахиню: живая, жизнерадостная, в мужской рясе и грубых ботинках, с пенсне на чёрном шнурке и неизменной папиросой!
В 1935 году мать Мария, священник Дмитрий Клепинин и Пётр Лопухин основали полубратство, полумонастырь с церковью Покрова Пресвятой Богородицы в маленьком гараже - "Православное дело". Церковь, кстати, была украшена иконами, которые написала и вышила сама мать Мария. Она и часовню сама расписала. На стёклах были витражи из жития Марии Египетской.
В "Православном деле" находили приют обездоленные и безработные русские эмигранты, одинокие женщины, калеки, наркоманы, алкоголики, бывшие пациенты психиатрических больниц... В убежище обитали сотни голодных, бездомных. Мать Мария добывала еду, одежду, лекарства, устраивала на работу. Труда она не боялась. Огород, стройка, стряпня - всё было ей под силу и в радость. Мать Мария могла сутками не есть и презирала комфорт. Она писала:
"Я просто чувствую по временам, что Господь берёт меня за шиворот и заставляет делать, что Он хочет".
По воспоминаниям дочери православного священника Марии Ельчаниновой, мать Мария варила в огромной кастрюле суп для десятков людей, а после обеда читала стихи, общалась. Она никого не воспитывала, не осуждала, а просто кормила, поддерживала и в каждом видела человека - создание Божие.
Её упрекали: дескать, разве это монашеская жизнь? Мать Мария отвечала:
"Путь к Богу лежит через любовь к человеку, и другого пути нет. На Страшном суде меня не спросят, успешно ли я занималась аскетическими упражнениями и сколько я положила земных и поясных поклонов, а спросят: накормила ли я голодного, одела ли я голого, посетила ли больного и заключённого в тюрьме. И только это спросят".
Удивительно: зла мать Мария не то, что не помнила - не замечала! Её и близких много раз обворовывали их же подопечные, а она улыбалась и продолжала своё служение.
Монахиня в миру, истинная христианка писала:
"Пустите за ваши стены беспризорных воришек, разбейте ваш прекрасный уставной уклад вихрями внешней жизни, унизьтесь, опустошитесь, умалитесь... Примите обет нестяжания во всей его опустошающей суровости, сожгите всякий уют, даже монастырский, сожгите ваше сердце так, чтобы оно отказалось от уюта, тогда скажите: "Готово моё сердце, готово".
Вера и христианское служение помогли ей принять ещё одну трагедию. Дочь Гаяна была убеждённой коммунисткой. В 1935 году она вышла замуж за советского студента и уехала в Россию. Через год она там умерла.
***
В 1940 году Франция была оккупирована фашистами. Мать Мария сразу открыла двери своей общины ещё для большего числа нуждающихся. София Дмитриевна, мама Елизаветы Юрьевны, и сын Юрий помогали ей во всём, как и друзья - Сергей Булгаков ( духовный отец матери Марии), Николай Бердяев и др.
Сотни евреев обращались к матери Марии за помощью и убежищем. Она хлопотала о документах, выдавала свидетельства о принадлежности их православному приходу на улице Лурмель, 77, укрывала, отправляла к отдалённые провинции.
Во время массового еврейского погрома в 1942 году тысячи евреев были в заточении на стадионе. Как монахиня мать Мария смогла пройти туда, оказать помощь и спасти нескольких детей. О необходимости сопротивления она писала в статье "Размышления о судьбах Европы и Азии".
В 1943 году организация "Православное дело" была запрещена.
***
Гитлера мать Мария считала параноиком и была уверена в победе Красной Армии над фашистами.
"Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. России предстоит великое будущее.
Но какой океан крови!"
За день до ареста матери Марии, 9 февраля 1943 года, был арестован её сын Юрий (Георгий) Скобцов. Он был участником движения Сопротивления. Последний раз мать и сын виделись в пересыльном лагере Компьень.
По воспоминаниям невольной свидетельницы этой встречи, узницы И.Н. Вебстер, было это так:
"Светало, с востока падал какой-то золотистый свет на окно, в раме которого стояла мать Мария. Вся в чёрном, монашеском, лицо её светилось, и выражение на лице такое, какого не опишешь, не все люди даже раз в жизни преображаются так. Снаружи под окном стоял юноша, тонкий, высокий, с золотыми волосами и прекрасным, чистым, прозрачным лицом. На фоне восходящего солнца и мать, и сын были окружены золотыми лучами...
Они тихо говорили, мир не существовал для них. Наконец, она нагнулась, коснулась устами его бледного лба... Ни мать, ни сын не знали, что это их последняя встреча в этом мире. Долго она после стояла уже одна у окна и смотрела вдаль, слёзы медленно текли по её щекам. Незабываемая картина скорби и молчаливого страдания, и... надежды".
Гестаповцы предложили Юрию вступить в армию Власова. Получив отказ, фашисты отправили молодого человека в Бухенвальд. Там он погиб на строительстве подземных заводов в феврале 1944 года, на 23-м году жизни.
А мать Мария попала в концентрационный лагерь Равенсбрюк, транспортный № 19263. Там была ужасная антисанитария, ночные побудки с перекличками под открытым небом, жестокость узниц, постоянный смрад из крематория...
Мать Мария воспринимала всё с кротостью и смирением. До последнего часа она старалась поднять дух заключённых - читала стихи, вспоминала Блока, рассказывала о России, перевела на французский язык песню "Катюша". Она никогда не была удручённой.
"Эти дискуссии являлись для нас выходом из нашего ада. Они помогали нам восстанавливать душевные силы, они вновь зажигали в нас пламя мысли, едва тлевшее под тяжким гнётом ужаса".
Свидетельство узницы Жаклин Пейри
Последний её рисунок - "Пресвятая дева с распятым младенцем". Позже на основе этого рисунка была написана икона.
"На своём тюфяке она устраивала настоящие кружки, где рассказывала о русской революции, о коммунизме, о своём политическом и социальном опыте и иногда более глубоко - о своём религиозном опыте. Мать Мария читала отрывки из "Евангелия" и посланий по "Настольной книге христианина"... Она толковала прочитанное в нескольких словах.
Подле неё мы молились и пели тихим голосом. Мать Мария часто посещала блок русских девушек "солдаток", которые принимали её с любовью. Она с восхищением рассказывала нам об их мужестве".
Из воспоминаний бывшей заключенной Равесбрюка Женевьевы де Голль-Антоньоз, племянницы Шарля де Голля
Это работа матери Марии в лагере Равенсбрюк "Спас нерукотворный".
Узница Розан Ласкру рассказывает, что мать Мария вышивала её без рисунка, "киевским" швом, на её косынке.
"Краски доставала приятельница полька, работавшая по окраске эсэсовских рубашек. Нитки мы добыли из обмоток электрических проводов, разрезанных и оголённых с помощью лагерных машин Сименс. Игла была похищена в немецкой портняжной мастерской Биндера Ула, палача-мучителя. Солагерницы пронесли всё это с опасностью для жизни, чтобы была создана вышивка - этот шедевр".
***
В 1945 году мать Мария уже с трудом вставала, почти не говорила, от истощения редко открывала глаза. Её, как неспособную к работе, перевели из Равенсбрюка в Югендлагерь - лагерь смерти для ослабленных, больных и престарелых. Там почти совсем не кормили. У заключённых отобрали одеяла, затем пальто, а после чулки и ботинки. А это было зимой. Вместо кроватей - мокрые мешки с соломой. Печей нет, туалетов нет. У многих дизентерия. Вместо медикаментов давали яд. Расстреливали и душили газом ежедневно. Пеплом из крематория удобряли ближайшие склоны.
Мать Мария превратилась в скелет, заболела дизентерией, глаза у неё гноились. Но она прожила целых пять недель в Югендлагере и даже, сколько было сил, вышивала там Божью Матерь с младенцем. Нитки выменивала на хлеб. Но вышивку этой иконы она не успела довести до конца. Земной путь матери Марии приближался к концу.
Есть версия, что она надела робу молодой женщины и, заменив её собой, пошла в газовую камеру. Это вполне в характере матери Марии.
И дальше будет только ночь,
И будет только мрак повсюду...
О, Господи, взываю к чуду,
Чтоб гибнущей душе помочь...
По другой версии произошло следующее: было объявлено, что ослабевшие и больные могут в лазарете взять освобождение от работ. Мать Мария так и сделала. На самом деле всех "справочников" отправляли в газовую камеру.
Есть у этой невероятной силы женщины такие пророческие строки:
"В последний день не плачь и не кричи:
Он всё равно придёт неотвратимо.
Я отдала души моей ключи
Случайно проходившим мимо..."
Через два дня после окончания земной жизни матери Марии, 30 апреля 1945 года, советские войска взяли под контроль крупнейший женский концентрационный лагерь Равенсбрюк. Не хватило всего двух дней, и тогда вполне возможно, что мать Мария осталась бы жива, восстановила бы силы свои и продолжала ещё долго жить, помогая другим...
***
Откуда у этой женщины было столько деятельной любви к чужим людям? Ведь поток нуждающихся и горевавших людей рядом с ней не иссякал.
Отец Борис Старка, хорошо знакомый с матерью Марией, говорил:
"...ряса для неё была кожей, а не маскхалатом. Для матери Марии любовь к Богу и любовь к людям были неотделимы".
Какой жизненный путь она проделала! От избалованной девочки из семьи дворян-интеллигентов, через богемные круги, бунтарство, тяжёлые времена октябрьской социалистической революции и гражданской войны окунувшейся в нелёгкую жизнь русской эмиграции и ставшей матерью Марией!
...И я вместила много; трижды - мать,
Рождала в жизнь, и дважды в смерть рождала.
А хоронить детей, как умирать.
Копала землю и стихи писала.
С моим народом вместе шла на бунт,
В восстании всеобщем восставала.
В моей душе неукротимый гунн
Не знал ни заповеди, ни запрета,
И дни мои, - коней степной табун,
Невзнузданных, носились. К краю света.
На запад солнца привели меня,
И было имя мне - Елизавета..."
Из поэмы "Духов день", 1942 г.
***
В 1947 году бывший муж Дмитрий Ермолаевич Скобцов издал посмертный сборник матери Марии "Стихотворения, поэмы, мистерии. Воспоминания об аресте и лагере Равенсбрюк".
Мать Елизаветы Юрьевны-матери Марии, София Борисовна, дожила до своего столетия в 1962 году. Она участвовала в подготовке к печати двух сборников стихов дочери, разобрала её архив. Софья Борисовна приводит такие прощальные слова дочери:
"Моё состояние - это то, что у меня полная покорность к страданию... если я умру, в этом я вижу благословение свыше. Самое тяжёлое и о чём я жалею, что я оставила свою престарелую мать одной".
И тут она проявила любовь и заботу...
Со злом и горем мать Мария боролась, не щадя себя, как бы под знаменем самопожертвования, и видела в этом свою дорогу, ниспосланный крест.
Поразительная самоотверженность, горячее сердце, удивительная сила духа этой женщины восхищают!
Мать Мария была канонизирована в 2004 году Константинопольским патриархатом. В 2016 году в Париже была названа улица в честь матери Марии. В Анапе в археологическом музее "Горгиппия" есть мемориальный зал "Возвращение на Родину", посвящённый матери Марии. В Ялте на фасаде гимназии им. А. П. Чехова в 2018 году появилась мемориальная доска с надписью:
"Здесь в ялтинской женской гимназии в 1905-1906 гг. училась Елизавета Юрьевна Пиленко (Кузьмина-Караваева, Скобцова, в монашестве мать Мария), литератор, богослов, благотворитель, участник французского Сопротивления, праведник мира. Погибла в 1945 г. в газовой камере Равенсбрюка".
***
Спасибо всем за внимание к необыкновенной судьбе потрясающей женщины!