Почему мы одновременно хотим быть хорошими людьми и получать удовольствие?
Аристотель верил, что воспитание превращает инстинкты в добродетели, а счастье идёт рука об руку с гражданским долгом.
Фрейд утверждал обратное: наша природа не поддаётся переплавке, цивилизация лишь подавляет влечения, оставляя нас «оккупированным городом» с вечным гарнизоном внутри.
Философ Эдвард Харкорт, анализируя этот спор, приходит к неожиданному выводу: психоанализ не примиряет, а лишь обнажает конфликт.
В этой статье — честный разговор о сублимации, сексуальной свободе, желании ухода в небытие и о том, почему «обычное несчастье» может быть единственной разумной целью.
Ваша внутренняя гражданская война: почему Фрейд не верил в счастливую жизнь, а Аристотель — верил
Вы когда-нибудь ловили себя на том, что хотите одновременно двух совершенно противоположных вещей? Например, съесть весь торт и оставаться в форме. Или сказать начальнику всё, что вы о нём думаете, — и при этом сохранить работу. Или, скажем, провести весь день в кровати с телефоном, но к вечеру чувствовать себя не развалиной, а героем.
В обычной жизни мы списываем такие противоречия на слабость воли или плохое настроение. Но что, если эта внутренняя война — не случайный сбой, а сама суть человеческого устройства? Что, если наши самые глубокие желания и требования общества, в котором мы живём, по определению не могут договориться? И что, если единственное, что может сделать психотерапия, — это помочь вам яснее увидеть эту войну, а не прекратить её?
Таков мрачный, но честный вывод, который Зигмунд Фрейд поставил всему человечеству. И чтобы понять, насколько этот вывод радикален, стоит сначала взглянуть на противоположную точку зрения. На точку зрения человека, который жил за две с половиной тысячи лет до Фрейда и думал совсем иначе. На Аристотеля.
Аристотель: ваш внутренний зверь становится героем (если его правильно воспитать)
Аристотель не был психотерапевтом. Он был философом, который, однако, задавался теми же вопросами: откуда берутся наши желания, можно ли их обуздать и что вообще значит «хорошая жизнь».
И его ответ звучал обнадёживающе. Аристотель считал, что наша «первоначальная природа» — грубый, сырой материал, с которым мы рождаемся, — на самом деле пластичен. Он способен к радикальным изменениям. Не просто к тому, чтобы подавлять свои инстинкты, а к тому, чтобы преобразовывать их изнутри.
Этот процесс немцы называют Bildung — образованием, культурой, воспитанием, приобщением к искусству и политической жизни. Звучит старомодно, но суть проста: вы не учите ребёнка не кусаться, просто запирая его в комнате. Вы растите в нём такое существо, которому самому не хочется кусаться.
Результат этой работы — две вещи, которые у Аристотеля идут рука об руку. Во-первых, добродетель. Во-вторых, эвдемония — странное греческое слово, которое обычно переводят как «счастье», но на самом деле оно означает нечто вроде процветания, полноты жизни, когда вы чувствуете, что раскрыли свой потенциал.
Обратите внимание: Аристотель вовсе не призывает к самоотречению. В этом его этика кардинально отличается от христианской или постхристианской морали, где чем больше вы подавляете себя, тем вы «лучше».
Аристотель прямо называет «отсутствие должного честолюбия» пороком. Да-да, скромность — не всегда добродетель. Желание славы, почестей, величия? Всё это прекрасно вписывается в его картину.
Единственное условие: ваше честолюбие должно быть подкреплено честностью, справедливостью, добротой и верностью обещаниям. И всем этим должна управлять практическая мудрость — способность в конкретной ситуации понять, как не разорваться между разными стремлениями.
Для Аристотеля нет глубокого противоречия между «быть хорошим человеком» и «получать от жизни удовольствие». Наоборот, по-настоящему счастлив тот, кто реализовал свою природу наилучшим образом. А реализованная природа автоматически делает вас хорошим гражданином.
Вы удивитесь, но эта античная оптимистичная картина нашла продолжение и в психоанализе — правда, не у самого Фрейда, а у его последователей. Например, Дональд Винникотт, знаменитый британский педиатр и психоаналитик, тоже считал, что игра, искусство и даже религия не искажают природу ребёнка, а дают ей пространство для раскрытия.
Винникоттовская «переходная зона» — тот самый плюшевый мишка, которого ребёнок одновременно считает частью себя и частью мира, — это не поле боя, а поле творчества (Winnicott, 1971). Казалось бы, психоанализ и античная этика обнимаются. Но Фрейд, как строгий отец, отталкивает это объятие.
Фрейд: подождите-ка. На самом деле вы — оккупированный город
Фрейд соглашается с Аристотелем только в одном: да, мы должны приспосабливаться к гражданской жизни. Без этого мы просто не выживем.
Если бы новорождённый продолжал грезить о материнской груди вместо того, чтобы громко плакать и требовать еду по-настоящему, он бы быстро отправился к праотцам. Принцип реальности (надо учитывать, что мир не исполняет желания по щелчку) — это полезное приобретение.
Но вот в чём загвоздка. У Аристотеля (и у Винникотта) первобытная природа преобразуется без остатка. У Фрейда — нет. Ваши грубые, неудобные, противоречивые побуждения никуда не исчезают.
Они вытесняются в подвал психики, в бессознательное. Они сидят там, как бомбы замедленного действия, и готовы в любой момент прорваться в виде снов, оговорок, невротических симптомов или — в менее безобидных случаях — немотивированной злобы.
Конфликт не разрешается. Он просто загоняется внутрь.
Самую сильную метафору этого состояния Фрейд даёт в своей поздней работе «Неудовлетворённость культурой» (1930). Он говорит о Сверх-Я — той внутренней инстанции, которая судит и наказывает нас за запретные желания. Так вот, Сверх-Я находится внутри Я, как... «гарнизон в оккупированном городе» (Freud, 1930/1961).
Вдумайтесь в этот образ. Жители города подчиняются не потому, что они полюбили захватчиков и разделяют их ценности. Они подчиняются, потому что их принуждают. И в любой момент бунтарские порывы могут вырваться наружу — или, что чаще, обратиться внутрь, превратившись в уныние, тревогу или застарелую неудовлетворённость.
И вот тут возникает важный вопрос, который волнует многих, кто приходит в терапию. А может ли психоанализ — или любая глубинная психотерапия — освободить нас от этого конфликта? Примирить инстинкты с цивилизацией? Соединить расколотое?
Фрейд отвечает: нет. В лучшем случае психоанализ способен заменить невроз (изнурительные симптомы, которых вы не понимаете) на «обычное несчастье». Это одна из его самых знаменитых и самых мрачных фраз. Вы перестанете, скажем, бояться выходить из дома. Но вы не перестанете время от времени чувствовать, что жизнь — это череда разочарований. Психоанализ просто делает вашу внутреннюю войну осознанной. Он не заключает мирный договор.
Философ Эдвард Харкорт, который в своих работах исследует этот фрейдовский пессимизм, формулирует так: психоанализ — это картография поля боя, а не мирные переговоры (Harcourt, 2021). Вы узнаёте расположение своих войск, понимаете, где заложены мины. Но война не прекращается.
Но как же сублимация? Или свобода в любви? Тут есть лазейки?
Вы можете возразить: а как же известное фрейдовское понятие «сублимация»? Разве это не механизм превращения низменных желаний в высокие достижения? Художник, который творит шедевры вместо того, чтобы причинять зло; учёный, который исследует тайны вселенной вместо того, чтобы бесконечно предаваться утехам, — разве это не победа культуры над инстинктом?
Да, Фрейд действительно говорит о сублимации как о ценной способности. Он пишет, что хотя «в целом наша цивилизация построена на подавлении инстинктов», сублимация заменяет первоначальную, телесную цель на другую, «имеющую более высокую социальную или нравственную ценность» (Freud, 1914). Это звучит почти как аристотелевское Bildung.
Но вот в чём проблема. Сам Фрейд признаётся, что не понимает, как именно работает сублимация. Он называет её «особым качеством, которое однажды мы сможем охарактеризовать в метафизических понятиях». Спойлер: этот день так и не наступил.
Теория сублимации остаётся сырой. Непонятно, почему одни люди сублимируют легко, а другие нет; непонятно, может ли сублимация быть настолько полной, чтобы конфликт исчез — или сублимированное желание всё равно тоскует по своему первоначальному, грубому предмету. Сублимация смягчает пессимизм, но не отменяет его.
Есть и вторая светлая линия у Фрейда. И она, на удивление, очень практичная и даже современная. Фрейд считал, что значительная доля душевных страданий вызвана не неизбежной природой влечений, а конкретными, исторически сложившимися запретами в области любви.
Освободите нравы — ослабьте запреты на связь до брака, на отношения на стороне, на любовь к своему полу, — и вы сразу же уменьшите количество подавления, а значит, и количество неврозов.
Это звучит почти как манифест сексуальной революции за полвека до неё. И здесь Фрейд — оптимист. Он верит, что разумное изменение общества способно уменьшить страдание.
Но и тут есть подвох. Во-первых, даже в самом свободном обществе не исчезает противоречие между влечением к жизни (Эросом) и влечением к смерти (Танатосом). Во-вторых, всегда останутся предметы, которых мы не можем получить, и обстоятельств, которых не можем избежать. Освобождение нравов делает людей менее невротичными, но не делает их счастливыми в аристотелевском смысле.
Самая мрачная тайна: ваш мозг хочет не радости, а покоя
А теперь приготовьтесь: мы подходим к самому тёмному, самому странному и, возможно, самому важному месту во фрейдовском учении о человеке. Мы всё время говорим о конфликте между желаниями и культурой. Но что, если проблема ещё глубже? Что, если само устройство ваших желаний таково, что вы никогда не сможете быть по-настоящему удовлетворены?
Фрейд даёт два определения «цели» инстинкта. Во-первых, инстинкт направлен на получение удовольствия. Это понятно. Во-вторых, инстинкт направлен на собственное угасание.
Давайте развернём второе. Инстинкт — это напряжение. Живой организм, согласно Фрейду (и, кстати, многим другим мрачным мыслителям вроде Шопенгауэра), стремится вернуться в состояние покоя, в неживое состояние. То есть, если хотите, к смерти. Но даже не углубляясь в метафизику Танатоса, подумайте о простой вещи: вся ваша мотивация, по Фрейду, подчинена логике снятия напряжения.
Вы голодны — напряжение. Вы едите — напряжение падает, и наступает удовольствие. Вы хотите близости — напряжение. Вы получаете — напряжение падает. И вот тут-то и скрыта ловушка. Получается, что все ваши самые возвышенные занятия — от игры на гитаре до написания романа и покорения горных вершин — на самом деле являются лишь окольными путями к одному и тому же: устранению мучительного состояния желания.
Вы не хотите играть на гитаре «ради самого процесса». Вы хотите перестать хотеть играть на гитаре. Вы не хотите любви — вы хотите избавиться от томительного голода по любви.
Такая картина человеческой мотивации, если задуматься, превращает жизнь в странную зависимость. Нам нужно не достижение предмета — нам нужно временное облегчение от желания его достичь. И тогда Фрейд задаёт вопрос, от которого становится не по себе.
Он спрашивает: почему же при таком раскладе самые действенные способы воздействия на организм — а именно химические, то есть наркотики и спиртное — не получили всеобщего распространения? (Freud, 1930). В самом деле, если единственная цель — снять напряжение, то зачем писать симфонии, если можно просто выпить?
Фрейд не даёт на этот вопрос утешительного ответа. Он просто констатирует факт: по неизвестным причинам люди всё же предпочитают окольные пути. Но его логика безупречна. И она ведёт к выводу, что человеческое существо, даже если убрать все общественные запреты, остаётся существом, которое само себе не нравится.
А что, если мы вернёмся к Аристотелю? (Спойлер: война никуда не девается)
Вы можете сказать: всё это фрейдовское безумие, давайте лучше вернёмся к доброму, зелёному Аристотелю, к эвдемонии, к добродетели и практической мудрости. Тем более что сегодня «этика добродетели» переживает возрождение. Философы вроде Марты Нуссбаум и Аласдера Макинтайра предлагают современные версии аристотелизма.
Но и здесь вас ждёт разочарование. Дело в том, что многие современные последователи Аристотеля сужают список добродетелей до сугубо нравственных: справедливость, верность обещаниям, честность, милосердие. Они выбрасывают из списка аристотелевское благородство души, здоровое честолюбие, остроумие, способность к радости. Критики называют это «новым пуританством». Вы должны реализовать себя, просто выполняя обещания и не лгя.
Но спросите себя: разве этого достаточно для счастья? А где дружба? Где любопытство? Где честолюбие? Где, в конце концов, простое дурачество и безделье?
И вот тут возникает противоречие. Даже если вы принимаете аристотелевскую картину, война внутри вас никуда не девается — она просто перемещается. Потому что чем богаче набор добродетелей, тем выше вероятность столкновения между ними.
Ваше честолюбие толкает вас на несправедливый поступок. Верность друзьям требует солгать начальнику. Забота о собственном благополучии вступает в противоречие с требованиями нравственного долга. Добродетели начинают воевать друг с другом.
Аристотель, конечно, скажет, что практическая мудрость разрешит эти споры. Но в реальной жизни, особенно в сложном, многозадачном, пестром мире, такое разрешение — скорее исключение, чем правило. Вы не можете быть одновременно безупречно честными, безупречно честолюбивыми, безупречно верными и безупречно весёлыми. Чем-то всегда придётся жертвовать.
И здесь Фрейд и Аристотель, как это ни странно, сходятся в одной точке. Аристотель считал, что по-настоящему хороший человек способен разрешать нравственные противоречия без остаточного страдания. Фрейд считал, что остаточное страдание неизбежно, но способность смотреть ему в лицо — это и есть зрелость.
Вместо счастливого конца: мужество жить в оккупированном городе
Так что же нам делать с этой развилкой? Записаться к психоаналитику? Стать стоиком? Или, может быть, попробовать жить по-аристотелевски, не обращая внимания на фрейдовского внутреннего демона?
Эдвард Харкорт, которого мы уже упоминали, предлагает неожиданный, но честный ответ. Он считает, что главный вклад психоанализа в учение о нравственности — это не обещание цельности, а воспитание в себе способности открыто смотреть в лицо внутреннему разладу, не прикрываясь мечтами о гармоничной личности (Harcourt, 2021).
Это не аристотелевская мудрость, которая знает, как поступить правильно. Это скорее отрицательная способность: выдерживать напряжение между тем, чего вы хотите, и тем, что от вас требует мир, не надеясь на окончательное перемирие.
Фрейд не говорит вам, как стать счастливым. Он говорит вам, как стать честным перед собой. А честность эта заключается в признании: да, я оккупированный город. Внутри меня сидит гарнизон, который никогда не будет выведен. Мои инстинкты не станут добродетельными, как бы я ни воспитывал себя. Но я могу хотя бы перестать делать вид, что войны нет.
И, возможно — просто возможно — этот мрачный вывод окажется освобождающим. Потому что, когда вы перестаёте требовать от себя полного внутреннего мира, вы наконец-то можете заметить, что жизнь с разладом — это, собственно, и есть жизнь. Не мирный договор, а постоянные, утомительные, но иногда смешные и трогательные переговоры между тем, кем вы хотите быть, и тем, кто вы есть на самом деле.
Источники, на которые мы опирались:
- Аристотель. Никомахова этика (особенно книги II, VI и X).
- Freud, S. (1914). On Narcissism: An Introduction. Standard Edition, Vol. 14.
- Freud, S. (1930/1961). Civilization and Its Discontents. Standard Edition, Vol. 21.
- Harcourt, E. (2021). Freud and the Conflict of Instincts. In: The Oxford Handbook of Psychoanalysis and Philosophy (eds. S. Gardner, J. Gieseke).
- Winnicott, D.W. (1971). Playing and Reality. London: Tavistock Publications.
P.S. О кнопке справа, которая не решит ваших внутренних споров (но кое-что всё же значит)
Вы дочитали до этого места. Это уже подвиг, потому что говорить о внутренней войне — занятие утомительное. Фрейд бы сказал, что вы обратили любопытство в чтение длинного текста. Аристотель бы одобрительно кивнул: вот она, добродетель усидчивости. Но и тот и другой, вероятно, заметили бы одну маленькую странность.
Справа от этой статьи, чуть ниже, есть кнопка. На ней написано «Поддержать». И вот тут-то наши древние мудрецы разошлись бы во мнениях в последний раз.
Аристотель, человек щедрый и великодушный (помните, отсутствие должного честолюбия — порок?), сказал бы примерно так: «Друг, если ты получил удовольствие или пользу от этого текста, твой жест благодарности будет прекрасным поступком. Он завершит круг: автор вложил время и мысль, ты вкладываешь признание. Это и есть маленькая эвдемония — общее процветание». Он, возможно, даже достал бы воображаемую амфору с оливковым маслом и торжественно вручил бы её вам в ответ.
Фрейд, сидящий где-то в углу с сигарой, усмехнулся бы в усы. «Всё это прекрасно, — пробормотал бы он. — Но вы нажимаете на кнопку не из чистого бескорыстия. В лучшем случае вы обращаете своё бессознательное желание власти или благодарности за то, что вас поняли, в нечто пристойное. В худшем — ваше Сверх-Я просто пристыдило вас: мол, прочитал даром, а совесть не позволяет уйти». Он бы добавил, что даже действие поддержки — это поле битвы между щедростью и скупостью, между желанием отдать и страхом остаться с пустыми карманами.
Но вот что интересно. И Аристотель, и Фрейд сошлись бы в одном (редкий случай согласия!). Любой осознанный поступок — даже такой маленький, как нажатие на кнопку, — ценен не тем, что он навсегда решает ваши внутренние противоречия. Он не сделает вас безупречно добродетельным и не избавит от неврозов. Но он признаёт наличие другого человека. Того, кто писал эти строки, пока его собственный «гарнизон» вёл переговоры между вдохновением и ленью.
Поэтому кнопка «Поддержать» справа — это не волшебный проход в счастливую жизнь. Это скорее та самая переходная зона, о которой говорил Винникотт. Маленькое действие, которое не принадлежит ни полностью вам, ни полностью автору. Оно соединяет. И если вы нажмёте на неё — не из чувства вины, не из обращённой внутрь злобы, а просто потому, что вам захотелось сказать «спасибо» живым языком живому человеку, — то это будет, пожалуй, самый аристотелевский поступок из всех возможных в нашу цифровую эпоху.
А если не нажмёте — что ж, Фрейд бы понял. И даже не осудил. Он вообще был против лишнего чувства вины. Обычного несчастья нам и так хватает.
Следуйте своему счастью
Внук Эзопа