— Оль, а чего ты на приложение уставилась? Ешь давай.
Андрей потянулся через стол за хлебом. Ольга не подняла глаз от экрана. Пальцем провела по строчке ещё раз. Потом ещё.
— Андрей. Где двести сорок тысяч?
— Какие тысяч? — он жевал, не глядя на неё.
— Со счёта «Мечта». Я его только что открыла. Там ноль.
Он отложил вилку. Без спешки, как будто заранее знал, что разговор придёт, и заранее решил не торопиться.
— Я маме перевёл. На крышу. А что такого?
Ольга подняла голову. Андрей смотрел на тарелку. Потом взял стакан с компотом, отпил.
— Что такого, — повторила она тихо. Не вопрос. Просто повторила слова, чтобы проверить, правда ли она их слышала.
— Ну крышу же надо делать. Там уже три года течёт. Ты знаешь.
— Знаю. Но это были мои деньги.
— Наши.
Слово вышло коротким, как хлопок. Ольга положила телефон на стол лицом вниз. Потом взяла снова. Открыла историю переводов. Дата. Позавчера. В восемь утра, пока она спала после ночной смены.
— Ты взял деньги, пока я спала, — сказала она.
— Я взял из общего бюджета, — поправил Андрей. — Ну перестань. Мама не чужой человек.
— Андрей. Я копила восемь месяцев. Ночными. Ты знаешь, что такое ночная смена в аптеке? Стоять всю ночь, считать таблетки, объяснять людям про рецепты. Я приходила домой в шесть утра и падала не раздевшись. Я не брала деньги на себя. Восемь месяцев. Двести сорок тысяч рублей.
— Ну и лежали бы дальше.
— Они лежали. Для отпуска. Мы договаривались — море, в сентябре, пока не сезон.
Андрей встал, отнёс тарелку к мойке. Повернулся, облокотился на столешницу, скрестил руки.
— Оль, ну какое море. Маме крышу делать надо. Она же не может сама. Я её единственный сын. Ты что, хочешь, чтобы она с тазиками ходила всю зиму?
— Я хочу одного. Чтобы ты меня спросил.
— Ты бы не разрешила.
Вот это она запомнила. Дальше он ещё что-то говорил, про то, что крыша важнее туристических удовольствий, про то, что отдыхать можно и в городе, про то, что у неё в последнее время плохое настроение и она всё принимает в штыки. Ольга сидела и смотрела на скатерть. Там было маленькое пятно от кофе — недели две назад, она тогда поставила кружку неаккуратно и засмеялась, а Андрей даже не обернулся от телевизора. Пятно она потом отстирала не до конца.
— Ты что, молчишь? — спросил он.
— Думаю.
— О чём думать. Деньги ушли на дело. Заработаешь ещё.
Ольга посмотрела на него. Просто посмотрела. Андрей немного смешался, поправил футболку.
— Ну чего ты так смотришь.
— Андрей. Ты полгода не работаешь.
— Я ищу.
— Полгода ищешь.
— Сейчас рынок такой. В логистике всё сложно. Ты не понимаешь специфику.
— Я понимаю одно. Я работаю, ты не работаешь. Я копила на отпуск, ты отдал моё на ремонт твоей маминой дачи. И говоришь «заработаешь ещё».
— Нашей маминой. Она твоя свекровь.
Ольга встала. Убрала свою тарелку. Включила воду, стала мыть. Он стоял за спиной, она это чувствовала.
— Ты злишься, — сказал он.
— Нет. Я устала.
Это была правда. Она действительно устала. Не от скандала, а раньше. Задолго до этого вечера.
Восемь месяцев назад она сама открыла счёт в приложении «Мой кошелёк». Назвала его «Мечта». Смешно, наверное, для тридцати восьми лет. Но ей хотелось куда-нибудь съездить. Не в дорогое место, просто к морю. Снять маленький номер, рано вставать, пить кофе на балконе, слышать воду. Она не была у моря семь лет. С тех пор как у Андрея началась одна работа за другой, переезды, ремонты, всё время «потом, потом».
Ночные смены в аптеке «Фарма-Плюс» брать не хотелось. Ольга работала там восемь лет, знала каждый ящик, каждую полку, но ночью аптека становилась другой. Гудел холодильник с препаратами, мигала лампа в дальнем углу, которую два года просили починить. Клиенты в ночь приходили другие. Уставшие, тревожные. Один раз в три часа ночи пришла девочка лет восемнадцати, попросила что-то от боли в горле, долго искала деньги в кармане куртки. Монетки ссыпала в ладонь Ольги по одной. Ольга пробила без части суммы, сделала вид, что не заметила нехватки.
Надбавка за ночь выходила семь тысяч в месяц. Ольга снимала их сразу после зарплаты и переводила на «Мечту». Андрей не знал. Не спрашивал. За полгода его незнания можно было бы накопить куда больше, если бы не коммунальные и не продукты, которые она тоже закрывала сама.
Сейчас она стояла у раковины и мыла тарелки.
— Слушай, — сказал он сзади. — Ну мы же семья. Разве нет?
Ольга выключила воду. Вытерла руки. Обернулась.
— Семья, — сказала она. — Когда последний раз ты что-то купил для нас двоих? Не для мамы. Для нас.
Он задумался. По-настоящему задумался, это было видно.
— На восьмое марта цветы купил.
— Андрей. Это мой день рождения.
Он промолчал.
Ольга прошла в комнату, легла на кровать поверх одеяла. За стеной что-то тихо говорил телевизор. Она смотрела в потолок. Думала про крышу. Тамара Ивановна живёт на даче большую часть года с апреля по октябрь. Дача в тридцати минутах от города. Деревянный дом, огород, теплица с огурцами. Ольга бывала там раза три за всё время. Свекровь встречала вежливо, кормила, но всегда говорила что-то такое, после чего хотелось уйти. Один раз сказала: «Ты хорошая хозяйка, Оля, только посуду надо держать иначе, а то перебьёшь». Другой раз: «Ты не обижайся, но у тебя в борще мало зажарки». Не грубо. Просто постоянно немного не так.
В дверях появился Андрей.
— Оль. Ты не спишь?
— Нет.
— Ну не дуйся. Я маме скажу, что вернёт осенью. Огурцы продаст.
— Она не вернёт.
— Почему сразу «не вернёт».
— Потому что нечем. Пенсия пятнадцать тысяч, за огурцы она тысячи три выручит. И ладно. Я не про деньги даже.
— А про что?
Ольга повернулась к нему. Он стоял в дверях в своей вытянутой майке, смотрел немного виновато, но не сильно.
— Ты взял мои деньги и не спросил. Потому что знал: я не разрешу. Ты сам только что это сказал.
— Ну...
— Это значит, что ты знал, что я против. И сделал всё равно. Пока я спала.
Он почесал затылок.
— Ну мама же первее, согласись.
— Я пойду спать, — сказала Ольга. — Завтра у меня смена в девять.
Он потоптался в дверях и ушёл. Через пять минут из комнаты потёк тихий звук телевизора.
Ольга лежала. Думала про отпуск на море. Закрыла глаза. Представила. Балкон. Вода. Ранний кофе. Никакого телевизора.
Дверной звонок она услышала в половине девятого. Пришла Тамара Ивановна.
Это было неожиданно, хотя, наверное, не должно было быть. Тамара Ивановна принесла зелень с огорода. Пучок укропа и петрушки, перевязанные ниткой. Ещё три огурца в целлофановом пакете.
— Оля, я вот огурчики принесла. Свежие, сегодня с грядки. И укроп вот, у тебя, наверное, кончился.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
— Ты не расстраивайся из-за денег. Я Андрею говорю — вернём. Вот осенью чуть продам.
— Не надо, Тамара Ивановна. Присаживайтесь чай пить.
Они сели. Ольга включила чайник. Андрей вышел, обнял мать, поставил перед ней чашку. Стало трое за столом.
Тамара Ивановна держала чашку двумя руками. Смотрела на Ольгу с той мягкой настойчивостью, с которой умела смотреть только она.
— Оля, ты же умная женщина. Понимаешь, что семейный бюджет — это одно общее. Не его, не твоё. Общее. У меня с Васей — царство ему небесное — так и было. Всё в кучу, всё вместе. Никто не считал.
— Папа работал, — сказал Андрей. Без иронии. Просто сказал.
Тамара Ивановна не обратила внимания.
— Крыша текла три года. Три года, Оля. Ты видела, какой у меня потолок в спальне? Там уже пятно вот такое. Я с тазиком.
— Я видела, — сказала Ольга.
— Ну вот. А у нас же не чужая дача, это Андрюшино наследство тоже. И твоё по-хорошему.
— Тамара Ивановна. Я копила восемь месяцев. На отдых. Это конкретная сумма с конкретной целью.
— Ну отдохнёшь в следующем году.
Ольга взяла чашку. Поставила.
— В следующем году я тоже буду копить, а потом опять что-нибудь случится. Правда?
— Оля. — Тамара Ивановна сложила руки на столе. — Ты хорошая, я тебя люблю как дочку. Правда. Но семья — это когда вместе. Когда надо — помогаем. Сегодня ты, завтра мы.
— Когда «завтра мы»? — спросила Ольга ровно.
Тишина.
Андрей кашлянул.
— Ну мам, ладно.
— Что ладно? Оля взрослая женщина, она поймёт. Я говорю о семейных ценностях. Нормальная семья — это не про деньги считать.
— В нормальной семье муж работает, — сказала Ольга.
Она не планировала это говорить. Само вышло.
Стало тихо. Тамара Ивановна убрала руки со стола. Андрей смотрел в сторону.
— Оля, — начала свекровь.
— Тамара Ивановна, не сердитесь. Я просто устала. Мне завтра рано.
Они посидели ещё немного. Зелень лежала на столе между ними. Огурцы в пакете. Укроп пах сильно и хорошо. Ольга смотрела на него и думала о том, что у неё в холодильнике пусто и завтра надо зайти за продуктами, и что она сама это сделает, сама заплатит, как делала уже полгода, пока Андрей «искал работу в логистике».
Тамара Ивановна ушла в половине десятого. Когда дверь закрылась, Андрей сказал:
— Незачем было так.
— Как?
— Про работу. При маме.
Ольга ничего не ответила. Пошла мыть чашки. Думала про одно: неужели она год назад не знала, что всё так устроено? Знала. Просто верила, что это временно. Что он найдёт. Что всё устаканится. Полгода — это уже не временно.
Она легла поздно. Андрей к тому времени уже спал. Она лежала рядом и думала: а что, если я здесь одна зарабатываю — это уже навсегда? Просто никто вслух не говорит?
Под потолком была маленькая трещина. Ольга её раньше не замечала.
***
Лариса взяла трубку после третьего гудка. Ольга позвонила в обеденный перерыв, вышла за аптеку, встала у стены, где не дует.
— Алло, Оль? Что случилось?
— Ничего не случилось. Всё хорошо.
— По голосу непохоже.
— Он потратил деньги, — сказала Ольга. — Двести сорок тысяч. Перевёл матери на крышу. Пока я спала после ночной.
Пауза.
— Оля.
— Да.
— Оль, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— И что он говорит?
— Что мама не чужой человек. Что крыша важнее отпуска. Что я заработаю ещё.
— Стоп. — Голос Ларисы стал другим. Спокойным, чётким, как она всегда говорила, когда злилась по-настоящему. — Он полгода без работы и говорит тебе «заработаешь ещё».
— Да.
— А вчера при мне его мать сидела и объясняла, что в нормальной семье деньги общие.
— Боже.
— Угу.
— Оля. Уходи.
— Лариса.
— Я серьёзно. Уходи. Это не первый раз такое?
Ольга прислонилась к стене. По улице шли люди, кто-то тащил коляску, у магазина напротив мужчина разгружал картонные коробки.
— Не первый, — призналась она.
— Что раньше было?
— Ну... два года назад он взял из общего на «Вектру». Сказал, что машина нужна для работы. Я согласилась. Машина на меня оформлена, но возит его в основном.
— Ты ему ключи даёшь каждый день?
— Каждый день.
— Оля, родная. Уходи. Пока ты там, он будет брать. Потому что может. Ты зарабатываешь, терпишь, прощаешь — он берёт. Это уже не семья, это его обслуживание. Ты видишь это?
— Вижу. Но страшно.
— Что страшно?
— Мне тридцать восемь. Одна. Куда я.
— Ко мне. Или к Надежде. Ты говорила, она предлагала.
— Надя пожилая уже.
— Она шестьдесят лет, а не девяносто. И вдова. Ей компания не помешает.
Ольга смотрела на ту улицу. Мужчина с коробками закончил, сел на бордюр, достал бутерброд.
— Лар. А как ты после развода? Ты не жалела?
— Первый год жалела. Потом нет. Сейчас Витька у меня вырос нормальным парнем. И я сама себе хозяйка. Честно тебе скажу, Оль, я иногда вечером сижу, тишина, только телевизор, и думаю: как хорошо, что нет никого, кто скажет «ешь давай» или «ты опять не туда потратила».
— Он так и сказал. «Ешь давай».
— Оля.
— Да.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Хорошо. Я тебе денег переведу, если надо. Немного, но есть.
— Не надо, Лар.
— Сними квартиру. Хоть студию. Сколько стоит у вас?
— Тысяч восемнадцать маленькая.
— Ты одна справишься.
— Знаю.
— Тогда зачем ждёшь?
На это Ольга не нашла ответа. Стояла, держала телефон, смотрела на улицу. Мужчина доел бутерброд и встал.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай быстро. Он за следующие восемь месяцев тоже успеет куда-нибудь перевести.
— Лар. Ты права, я знаю. Просто...
— Просто жалко, — сказала Лариса тихо. — Жалко, что не он тот, которым казался. Жалко годы. Жалко что всё не так. Я знаю, Оль. Всё это правда, и это обидно. Но деньги уже ушли. Если ты останешься, уйдут ещё.
Ольга зажмурилась.
— Ага, — сказала она. — Я тебе перезвоню вечером.
Перезвонила в десять. Андрей не появлялся с семи. Написал только: «У Серёги, не жди». Ольга поела сама, помыла посуду, потом сидела на кухне с кружкой чая и смотрела в окно на тёмный двор. Машина «Вектра» стояла под фонарём. На ней Ольга ездила на работу, когда в ночь выходила. Сама платила страховку. Сама делала техосмотр. Оформлена была на неё — когда брали, у Андрея были проблемы с документами, оформили на жену, так получилось. Андрей возил себя к приятелям и к матери.
Зинаида из аптеки сегодня говорила за обедом про свою племянницу. Та живёт одна, снимает комнату, зарабатывает немного, но довольная. «Сама по себе, — сказала Зинаида. — Никто не пилит, никто не ест мозг».
Ольга тогда промолчала. Просто жевала свой бутерброд.
Тамара Ивановна позвонила в восемь вечера.
— Оля, ты не сердишься?
— Нет, Тамара Ивановна.
— Ну вот и хорошо. Ты на Андрея тоже не дави. Он сейчас ищет, ему и так непросто. Мужчину пилить нельзя, они ломаются от этого.
— Хорошо, Тамара Ивановна.
— Вот умница. Я вам огурцов ещё привезу на той неделе. И помидоры скоро пойдут.
— Спасибо.
— Ну и ладно. Целую тебя.
Ольга положила телефон на стол. Взяла. Положила. Встала. Села обратно.
Она думала вот о чём. Семейный бюджет и муж — это когда оба вкладывают. Это когда оба думают. Это когда один не берёт без спроса, пока другой спит. Свекровь просит деньги и получает. Муж не работает полгода и объясняет, что рынок сложный. А она стоит ночами у прилавка, объясняет людям про рецепты, и всё это уходит куда угодно, только не туда, куда она хотела.
Море она не видела семь лет.
Позвонила Ларисе.
— Лар, я переведу тебе деньги.
— Какие деньги, Оль? Их же нет.
— Я переведу тебе за квартиру. Следующий месяц. Тысяч двадцать.
— Зачем мне за квартиру?
— Не тебе за квартиру. Это значит, что я ухожу. Мне нечем будет платить аренду здесь, потому что деньги у меня уйдут за другую квартиру. Это просто жест. Понимаешь?
Лариса помолчала.
— Понимаю. Ты сняла что-то?
— Пока нет. Пойду завтра посмотрю студию. Восемнадцать тысяч. Рядом с работой почти.
— Оля.
— Да.
— Я рада за тебя.
— Не радуйся пока. Может, не смогу.
— Сможешь. Ты уже решила, просто ещё не поняла.
Ольга убрала телефон. За окном двор был тёмным. Машина стояла под фонарём. Ключи висели на крючке у двери.
На следующий день после смены она посмотрела студию. Маленькая, на третьем этаже, вид на соседнюю крышу. Хозяйка, Любовь Петровна, шестьдесят восемь лет, аккуратная, с тихим голосом, показала всё без лишних слов. Холодильник, плита, диван-кровать, стол у окна.
— Тихо здесь, — сказала Ольга.
— Очень тихо, — подтвердила Любовь Петровна. — Предыдущая жиличка три года прожила. Хорошая была. Замуж вышла, уехала.
— А вы сами где живёте?
— Этажом ниже. Если что надо — стучите. Я не мешаю.
Ольга потрогала подоконник. Он был широкий. На нём можно было сидеть.
— Я возьму, — сказала она.
Дома она не стала ждать вечера. Андрей пришёл в три дня, лёг на диван с телефоном. Ольга вошла, встала у дивана.
— Андрей. Я снимаю другую квартиру. Ухожу.
Он поднял голову. Смотрел на неё несколько секунд, как будто проверял, шутит или нет.
— Что значит «ухожу»?
— То и значит. Я снимаю студию. Переезжаю.
— Из-за денег этих?
— Из-за всего.
Он сел.
— Оля. Ну ты серьёзно? Из-за двухсот сорока тысяч?
— Из-за полутора лет, Андрей. Ты не работаешь полгода — это просто последнее. А до этого я тоже считала.
— Что считала?
— Кто платит за квартиру. Кто платит за продукты. Кто платит за машину. Кто ходит в ночные смены. Вот это считала.
Он встал с дивана. Заходил по комнате.
— Ну это так не работает. В семье так не считают.
— Правильно. Не считают, когда оба вкладывают. А когда один — тогда считают. Поневоле.
— Оля, ты куда-то звонила? Ты с Ларкой говорила?
— Говорила.
— Она тебя накрутила. Она всегда...
— Андрей. Ты взял мои деньги, пока я спала. — Ольга говорила ровно. — Это не Лариса придумала. Это ты сделал.
— Потому что маме нужна была помощь!
— А мне не нужна?
Он остановился. Посмотрел на неё.
— В смысле?
— Мне нужна была помощь восемь месяцев. Пока я работала в ночь. Пока вставала в шесть утра. Пока я платила за нас двоих. Мне нужна была помощь, Андрей. Не деньги даже. Просто чтобы кто-то сказал: Оля, ты молодец, я вижу, что ты устаёшь. Этого не было.
— Ну я же...
— Что?
Он молчал.
— Я собираюсь, — сказала Ольга. — Возьму необходимое сегодня, остальное потом.
— Подожди. — Он схватил её за руку. Не грубо. Просто взял. — Оля. Ну не надо вот так. Давай поговорим.
— Мы три дня разговариваем. Я ухожу.
— Куда ты пойдёшь сегодня? Ключи у тебя когда?
— Ключи от студии я уже взяла.
— Быстро ты.
— Да. Быстро.
Он отпустил руку. Ольга прошла в спальню, достала рюкзак. Положила документы. Свидетельство о праве на машину. Медицинский полис. Трудовую — она хранилась дома, не на работе. Паспорт. Смену одежды. Средства. Зарядку.
Андрей стоял в дверях спальни.
— Ключи от «Вектры» оставишь?
Ольга застегнула рюкзак. Взяла с вешалки куртку.
— Нет.
— Как нет? Мне добираться до матери.
— Автобус ходит каждые двадцать минут. Маршрут семь.
— Оля.
— Андрей. Машина оформлена на меня. Я плачу страховку. Я её оставлю там, где она будет в безопасности.
— Это мой транспорт, по сути.
— По сути — нет.
Она прошла мимо него в прихожую. Надела куртку. Ключи от машины положила в карман. Ключи от этой квартиры сняла с крючка, подержала в руке секунду. Положила на тумбочку у двери.
— Оль. — Он вышел следом. — Ты же вернёшься.
Она взяла рюкзак.
— Я позвоню насчёт оставшихся вещей.
— Оль.
Ольга открыла дверь. На лестничной клетке пахло чьим-то ужином. Где-то наверху ребёнок бежал по полу.
Она вышла. Дверь закрылась за ней с обычным щелчком.
Надежда открыла через минуту после звонка, как будто стояла у двери. Шестьдесят лет, круглое спокойное лицо, халат в цветочек. Посмотрела на рюкзак, на Ольгу, ничего не спросила. Просто отступила в сторону:
— Заходи. Чай горячий.
***
Месяц прошёл как-то сам по себе.
Сначала было непривычно просыпаться в тишине. Не в той тишине, где за стеной телевизор и чей-то кашель, а в настоящей. В студии по утрам слышно было только птиц за окном и иногда — как Любовь Петровна ходит этажом ниже, медленно, осторожно.
Ольга поставила на подоконник маленький горшок с геранью. Купила сама, на сдачу с продуктов. Розовая герань, три рубля дела, а приятно.
По утрам она вставала без будильника. Варила кофе. Садилась на подоконник, если было солнце. Это было не море, но это было её время. Никто не говорил «ешь давай». Никто не ждал ужина в семь и не спрашивал, почему она задержалась.
На работе Зинаида ничего не спросила напрямую — просто однажды, когда они вдвоём считали приходную накладную, сказала:
— Ты вроде полегче стала. В смысле — не тяжёлая.
— Поменяла кое-что, — сказала Ольга.
— Оно и видно.
Больше они к этому не возвращались. Зинаида была женщина понятливая.
Через две недели Ольга открыла в приложении «Мой кошелёк» новый счёт. Долго думала над названием. Написала «Ласточка». Положила туда пятьсот рублей. Смешные деньги, но она посмотрела на цифру и почему-то улыбнулась. Всё с нуля. Зато честно.
Любовь Петровна как-то вечером постучала — принесла банку варенья из крыжовника, домашнее. Они посидели минут двадцать на кухне Ольги, попили чай.
— Вы давно одна живёте? — спросила Ольга.
— Восемь лет уже. Муж умер рано. — Любовь Петровна сказала это просто, без надрыва. — Первые два года думала, что не привыкну. А потом ничего. Привыкла. Даже, знаете, хорошо стало.
— Не страшно?
— Да нет. Что страшного. Я хожу на свои кружки. Вязание, мы ещё в театр иногда группой. Вечером — тишина. По-моему, это лучше, чем постоянно кому-то что-то.
— Что «что-то»? — спросила Ольга, хотя понимала.
— Ну — объяснять. Оправдываться. Подстраиваться. — Любовь Петровна взяла варенье ложкой. — Я, конечно, не знаю вашу ситуацию.
— Знаете достаточно, — сказала Ольга.
Они помолчали.
— Вы правильно сделали, — сказала Любовь Петровна. Не как вывод. Просто сказала, и всё.
А в это время в тридцати минутах от города, на даче с новой крышей, жизнь шла иначе.
Андрей приехал на третий день после ухода Ольги. Без предупреждения, с сумкой. Тамара Ивановна открыла дверь, посмотрела на сумку, на лицо сына, пустила войти.
— Поживу пока, — сказал он.
— Живи.
Она накормила его. Дала постельное в маленькой комнате. Ночью долго не спала, слышала, как он ворочается.
Утром он сидел на кухне небритый, пил чай и смотрел в окно на огород.
— Она вернётся, — сказал он. Сам себе, не матери.
Тамара Ивановна чистила картошку. Промолчала.
— Мам. Ты думаешь, вернётся?
— Не знаю.
— Ты же с ней разговаривала.
— Разговаривала. — Тамара Ивановна положила картошку в кастрюлю. — Оля — женщина с характером. Если решила, то решила.
— Из-за денег вот это всё?
— Андрюш. — Она повернулась к нему. — Не из-за денег.
— А из-за чего?
Она помолчала. Поставила кастрюлю на огонь.
— Ты полгода не работаешь, — сказала она.
— Ищу.
— Ищешь. — Тамара Ивановна вытерла руки. — Сынок, ну я же вижу, как ты ищешь. В телефоне, у Серёги, на диване.
— Мам.
— Я не пилю. Просто говорю.
Он ничего не ответил. Пошёл в огород, постоял там, вернулся. Тамара Ивановна посмотрела на него через окно. Он стоял у теплицы, руки в карманах, смотрел на грядки без интереса.
Она вздохнула. Полезла помешать суп.
На третьей неделе он позвонил Ольге. Она взяла трубку.
— Как ты?
— Нормально. Ты чего-то хочешь?
— Поговорить. Оль, ну может, встретимся?
— Зачем?
— Ну... поговорить. Ты же не подала на развод.
— Пока нет.
— Значит, не решила окончательно?
— Я пока не торопилась с бумагами. Это не значит, что я вернусь.
— Оль.
— Андрей. Как ты там? Что делаешь?
— Живу у мамы. Ищу работу.
— Хорошо. Найдёшь — хорошо.
— Ты... — Он помолчал. — Ольга. Я без тебя не очень.
— Это пройдёт.
— Оль.
— Андрей. Мне надо идти. Смена начинается.
Она выключила звонок. Постояла у двери аптеки. Улица была тёплая, сентябрь ещё не стал холодным. Она подумала, что вот через год, может быть, на «Ласточке» накопится что-нибудь. Не двести сорок — это слишком громкая была мечта. Но что-нибудь. Тысяч пятьдесят. Хватит на маленькую поездку. Не на две недели — на десять дней. Но море будет.
Она зашла в аптеку.
Зинаида разбирала утреннюю поставку.
— Не опоздала?
— Вовремя, — сказала Ольга. — Давай помогу.
Работа была привычная, удобная, как старая куртка. Ольга знала здесь каждый ящик. Знала, что у второй кассы немного заедает лоток с чеками. Знала, что в обед Зинаида всегда берёт термос с супом, а Марина с первой смены пьёт только растворимый кофе и никогда не предлагает другим. Маленький мир, свой.
Около полудня позвонила Лариса.
— Ну как там?
— Нормально.
— На новой квартире уже месяц?
— Чуть больше.
— Не жалеешь?
Ольга вышла на пять минут на улицу.
— Нет, — сказала она. — Знаешь, что странно? Я думала, будет пусто. А не пусто.
— Потому что ты у себя теперь.
— Лар, он звонил. Говорит «без тебя не очень».
— Верю. Кто теперь заплатит?
— Лариса.
— Ну правда же. Оль, не слушай. Ты знаешь, как это работает. Пока ему плохо без тебя — это потому что неудобно. Пройдёт неудобство — и снова то же самое.
— Я понимаю.
— Значит, не вернёшься?
— Нет.
— Хорошо. Витька тебе привет передаёт, кстати.
— Спасибо ему. Как он?
— Устроился на работу наконец. Кладовщиком пока, но хоть что-то.
— Лар. Вот видишь. Всё же можно — взять и устроиться.
— Ну ты не сравнивай, он двадцать три года.
— Сорок лет тоже можно устроиться.
Лариса засмеялась.
— Можно. Если хочешь.
Ольга зашла обратно в аптеку. До конца смены было ещё три часа.
На даче в это время Тамара Ивановна что-то говорила Андрею про объявления на работу. Он кивал, листал телефон. На следующей неделе, во вторник, он всё-таки поехал в город. Пришёл в «Продукт-Опт» — большой склад на окраине, там требовался упаковщик. Разговор был короткий.
— Опыт?
— В логистике работал. Накладные, учёт.
— Нам упаковщик нужен. Физически готовы?
— Готов.
Взяли. Выход в среду.
Он возвращался на дачу на автобусе. Долго. Маршрут шёл через три района. Он смотрел в окно. За стеклом ехал город, который он восемь лет объезжал на машине «Вектра».
Машина стояла сейчас в паркинге рядом с аптекой «Фарма-Плюс». Ольга платила за паркинг каждый месяц.
В среду Андрей вышел на первую смену. В пять утра. Встал в четыре, поел что было — Тамара Ивановна оставила кашу в кастрюле, накрыла крышкой. Поел холодного. Оделся. Вышел в темноту.
Первый день на складе был тяжёлый. Коробки, стеллажи, скотч, весы. Ноги к вечеру не чувствовались. Он вернулся в восемь вечера, молча разулся в прихожей, оставил ботинки у порога. Прошёл на кухню.
— Суп разогреть? — спросила Тамара Ивановна.
— Разогрей.
Она поставила кастрюлю на огонь. Стояла, помешивала. Спиной к нему.
— Ну как?
— Нормально, — сказал он. — Тяжело.
— Работа есть работа.
— Я там чуть не единственный с высшим образованием.
— Оно не мешает.
Он промолчал.
— Мам. Ты думаешь, я сам виноват?
Тамара Ивановна разлила суп. Поставила тарелку перед ним. Хлеб рядом.
— Ешь.
— Ну мам. Ответь.
Она села напротив. Сложила руки на столе. Посмотрела на него — долго, без спешки.
— Андрюш. Я всё думаю об одном.
— О чём?
— Оля копила восемь месяцев. Ночами.
— Ну.
— Я об этом как-то не думала раньше. Что она ночами. А потом ты мне эти деньги перевёл, я обрадовалась — крыша, хорошо, слава богу. А потом дошло. — Тамара Ивановна покачала головой. — Она ночами стояла, сынок. А я взяла эти деньги и не подумала, откуда они.
— Мам. Ты же не знала.
— Не знала. И ты знал, и не сказал мне.
Он начал есть. Медленно.
— Ты ей позвонишь? — спросил он.
— Уже звонила.
— И?
— Взяла трубку. Поговорили. Она вежливая. — Тамара Ивановна встала, пошла к мойке. — Только вот — вежливая, и всё. Раньше по-другому разговаривала.
— Как по-другому?
— Теплее. — Она включила воду. — Ты не заметил, когда она стала вот так — вежливо и всё?
Андрей доедал суп. Не отвечал.
— Я, наверное, ей позвоню ещё, — сказала Тамара Ивановна. — Скажу... ну не знаю что. Что понимаю.
— Она не вернётся из-за звонка.
— Я знаю. Это не для того. Просто... надо сказать.
Он отодвинул тарелку.
— Налей ещё.
Она налила.
За окном темнело быстро. Сентябрь. Огород уже не зелёный, как месяц назад, а рыжий и притихший. Теплица пустая. Новая крыша отражала последний свет.
Тамара Ивановна мыла тарелки. Думала об Ольге. Почему-то всё время думала об одном и том же эпизоде. Как-то прошлой зимой приехала к ним в гости, а Оля только пришла с ночной. Бледная, глаза красные. Поставила чайник, хотела лечь, но раз свекровь приехала — вышла, сидела за столом, кивала, слушала. Тамара Ивановна тогда рассказывала про соседку по даче, долго, с подробностями. Оля сидела и кивала. Потом встала, попросила прощения, легла. Тамара Ивановна тогда немного обиделась: гостья же. А сейчас думала: она с ночной смены только пришла. Восемь часов на ногах. А сидела и слушала.
Тарелки были вымыты. Она поставила сушиться.
— Андрюш, — позвала она.
— Что?
— Ты ботинки у двери оставил.
— Убери, мам. Я устал.
Тамара Ивановна вышла в прихожую. Подняла ботинки. Поставила на полку. Потом вернулась. Взялась за спинку стула.
— Убрала, — сказала она.
Он не ответил. Смотрел в телефон.
Она постояла. Потом пошла к себе.
***
Вечером в студии было хорошо.
Ольга пришла после смены, поставила чайник. Пока закипал, переоделась в домашнее. Потянулась, похрустела плечами. За окном садилось солнце. На подоконнике стояла розовая герань, и в закатном свете она казалась почти красной.
Ольга взяла телефон. Открыла приложение «Мой кошелёк». Счёт «Ласточка».
Восемь тысяч рублей.
Она смотрела на цифру. Не большая. Совсем небольшая. Но за неё не надо было ни перед кем отчитываться. За неё никто не уснёт и не переведёт матери на крышу. Это было её восемь тысяч.
Налила чай. Снова взяла телефон, позвонила Ларисе.
— Алло! Оль, что случилось?
— Ничего не случилось. Просто звоню.
— Хорошо хоть, — Лариса засмеялась. — Ты всегда звонишь, когда «что-то случилось».
— Нет, нет. Просто вечер хороший. Сижу, чай пью.
— Одна?
— Одна. Хорошо одной.
— Ну вот. Я же говорила.
— Говорила. — Ольга улыбнулась. — Лар, у меня на счёте «Ласточка» уже восемь тысяч.
— Ого. За месяц?
— Ну что «ого» — это ерунда совсем.
— Это начало. Как «Мечта» начиналась?
— С пятисот.
— Вот видишь. — Лариса помолчала. — Оль, ты помнишь, как ты мне год назад говорила, что копишь на море?
— Помню.
— Ты так об этом рассказывала. Про балкон, про утренний кофе, про воду слышать.
— Да.
— Поедешь в следующем году?
— Поеду.
— Одна?
— Одна. Почему нет.
Лариса засмеялась.
— Вот это правильно. Купишь мне магнит.
— Куплю два.
За окном стало темнее. Ольга пила чай и разговаривала с сестрой, и в студии было тихо и тепло. Герань на подоконнике стояла ровно.
***
В это время на даче в тридцати минутах от города Тамара Ивановна разогревала кастрюлю макарон. Андрей пришёл в девять, уставший, молчаливый. Бросил ботинки у порога — она опять убрала, ничего не сказала. Он сел за стол, ждал.
— Сегодня только макароны, — сказала она. — Поздно купить не успела.
— Ладно.
Она поставила тарелку. Он начал есть.
— Мам.
— Что?
— А кто виноват-то, как ты думаешь?
Тамара Ивановна вытерла руки о полотенце. Постояла у плиты. Потом повернулась.
— А кто же виноват, сынок?
Андрей жевал. Смотрел в тарелку.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
— Вот и я не знаю, — сказала Тамара Ивановна.
Она вышла из кухни. За окном было темно. Новая крыша над головой не скрипела.
Андрей доел макароны. Убрал тарелку в мойку. Постоял. Потом пошёл спать.