— Лида, ты тряпку-то выжимай нормально! Не как попало! Тут с водой ходишь, потом ноги сломаешь на скользком.
Валентина Петровна стояла в дверях кухни в байковом халате с розовыми цветочками. Руки скрещены на груди. Тапочки шаркают по плитке.
Лида не ответила. Опустила тряпку в ведро, выжала. Вода была мутная, с хлоркой. Запах шёл резкий, аммиачный. Лида давно перестала его замечать. Три ночи через одну на складе, потом домой, и сразу в руки тряпка.
— Я тебе говорю. Левой рукой держишь и правой крутишь. Иначе вода идёт обратно.
— Валентина Петровна, я мою полы пятнадцать лет. Я знаю, как выжимать тряпку.
— Ничего ты не знаешь. Вот мать тебя чему учила? Она хоть учила что-нибудь, мать-то?
Лида прошлась тряпкой под батареей. Там всегда скапливалась пыль, серая, плотная, как войлок. Она её собрала, прополоскала тряпку, выжала заново.
— Родители мои нормально меня воспитали, — сказала она ровно.
— Нормально. Отец на заводе всю жизнь, мать в столовой. Пролетарии. Ничего плохого не говорю, но понимаешь, в каких условиях выросла, такой и вышла. А у нас дома по-другому. Порядок был другой.
Валентина Петровна прошла к холодильнику, открыла его, закрыла. Потом опять открыла. Достала коробку с яйцами, поставила на стол. Зачем. Лида не спросила.
— Барсику сегодня мясо сварила? — спросила Валентина Петровна.
— Кашу сварила. Гречневую, на воде, с куриной грудкой.
— Я тебя просила говядину. Не куриную грудку, а говядину. Мраморную. Он мраморную любит.
Барсик сидел под столом. Пёс был средних размеров, ушастый, рыжеватый, с белым пятном на груди. Порода неизвестная, но Валентина Петровна всегда говорила «у него редкая кровь». Лида за шесть лет жизни в этой квартире так и не поняла, что именно редкое в этой крови, но вопрос не задавала.
— Мраморная говядина стоит восемьсот рублей килограмм, — сказала Лида.
— И что?
— Я на неё трачу столько же, сколько на нас двоих за неделю.
— Значит, надо зарабатывать больше. Или экономить на себе. Барсик — это не просто пёс. Это моя душа. Вы молодые, вы потерпите.
Лида встала с колен. Спина болела всегда. После ночной смены она возвращалась домой к семи утра, и если была её очередь мыть, мыла сразу. Пока не легла, иначе потом себя не поднять. Мышцы затвердевали, как резина на морозе.
— Я ужин в шесть, — сказала она. — Игорь сегодня во сколько?
— Откуда я знаю, когда твой муж приходит. Спрашивай у него.
Лида вылила воду в унитаз. Ополоснула ведро. Убрала тряпку на батарею сушиться. Всё по порядку. Порядок помогал не думать.
В спальне она достала телефон. Наташа написала ещё ночью. «Ты как? Позвони, когда сможешь.» Лида набрала.
— Привет, — ответила сестра сразу, будто ждала.
— Привет. Ты чего ночью пишешь?
— Не спалось. Ну как ты там?
Лида легла на кровать, не раздеваясь. Потолок был белый, ровный, без трещин. Они делали ремонт три года назад. Натяжной потолок, ламинат, новая ванная. Деньги на первый взнос дала Валентина Петровна. Об этом не давали забыть ни разу.
— Нормально, — сказала Лида. — Ночная была. Сейчас полы помыла.
— После ночной?
— После ночной.
Наташа помолчала.
— Она опять командовала?
— Как всегда.
— Лида. Ну сколько можно. Квартира же на вас с Игорем оформлена. Она здесь живёт, потому что вы разрешаете. Не потому что она хозяйка.
— Наташ, она дала деньги на первый взнос. Двести пятьдесят тысяч.
— Семь лет назад дала! Вы эти деньги давно в ипотеку отдали. Вы им не должны ничего.
— Ей. Ей должны. Игорь так считает.
— А ты?
Лида закрыла глаза. За дверью слышно было, как Валентина Петровна что-то говорила Барсику. Голос у неё становился другим, когда она с псом разговаривала. Мягкий, почти нежный. С Лидой такого тона не было никогда.
— Я не знаю, что я считаю, — сказала Лида. — Я просто хочу поспать.
— Поспи. Потом позвони.
Лида положила телефон. Уснула в три минуты. Без одеяла, в куртке.
Игорь пришёл в начале восьмого. Лида уже проснулась, разогрела суп, накрыла на стол. Борщ был со вчерашнего дня, немного гуще, чем надо. Она его посолила по вкусу, но Валентина Петровна потом скажет, что пересолила. Говорила всегда.
Игорь разулся в прихожей, повесил куртку. Прошёл на кухню, поцеловал Лиду в висок. Жест привычный, не особенно тёплый, но и не холодный. Просто привычка за десять лет брака.
— Мама где? — спросил он.
— В зале, телевизор смотрит.
— Как у вас тут?
— Нормально.
Он сел. Налил борщ, взял хлеб. Ел молча, смотрел в телефон. Новости листал или ещё что, Лида не разбирала.
— Она сегодня насчёт говядины опять, — сказала Лида.
— Лид.
— Я просто говорю.
— Ну купи ты ему говядину иногда. Не каждый день, но иногда. Ей приятно. Она пожилой человек.
— Игорь, мы тратим на пса столько, сколько я на продукты за неделю.
— Барсик для неё не просто пёс. Это единственное, что у неё есть. Пойми ты.
Лида взяла тарелку, поставила в раковину. Открыла кран, смотрела, как вода течёт. Горячая сразу не шла, сначала холодная, потом чуть теплее.
— А я что? — спросила она тихо, но Игорь уже встал и пошёл в зал, к матери.
— Мам, как ты?
— Лучше не стало. Спина болит. И суп пересолен.
— Ну мам, суп как суп.
— Она не умеет готовить. Я тебе говорила, когда вы только познакомились.
Лида вымыла тарелки. Сложила в сушилку. Вытерла раковину насухо. Потом вытерла плиту. Потом протёрла стол.
Из зала доносился телевизор. Какое-то ток-шоу, люди кричали друг на друга из-за наследства. Валентина Петровна любила такие программы. Говорила, что это «про жизнь».
Прошёл ещё год. Потом ещё один. Лида отработала пятый год на складе к тому моменту, как всё изменилось. Восемь часов на ногах, ночные смены, в среднем по три-четыре в неделю. Коллеги менялись, кладовщицы приходили и уходили, а она оставалась. Зарплата была не большая, но стабильная. На неё закрывали коммунальные и часть ипотеки.
Валентина Петровна за эти годы стала тяжелее. Не в весе, а в характере. Каждая мелочь превращалась в повод. Не та чашка. Не так поставлен чайник. Форточка открыта не в ту сторону. Барсик плохо пахнет после купания, потому что Лида купает его не тем шампунем.
Лида ходила за тем шампунем в зоомагазин на другом конце района. Пешком, потому что автобус шёл в объезд. Чек сохраняла, чтобы показать. Валентина Петровна чек не смотрела. Говорила только, что «настоящий» стоит дороже.
Барсик старел медленно. Морда у него стала седая. Ходил медленнее, ел меньше. Лида варила ему кашу уже не такую густую, он не справлялся с плотной едой. Раз в неделю она возила его к ветеринару вместе с Валентиной Петровной. Сидела в очереди, держала поводок, пока та разговаривала с врачом. Доктор говорил, что пёс хороший, крепкий для своего возраста, но сердце слабое.
Потом Барсик умер. Просто утром не встал. Лежал под своим одеялом, маленьким клетчатым, которое ему покупали специально. Лида обнаружила его первой. Позвала Валентину Петровну. Та вошла, посмотрела, и ничего не сказала. Постояла минуту. Ушла в свою комнату. Закрыла дверь.
Игорь забрал Барсика вечером. Куда отвёз, Лида не спрашивала.
Три дня Валентина Петровна почти не выходила из комнаты. Ела мало. Лида носила ей еду на подносе. Молча ставила, молча уходила. Говорить было не о чем, а молчание было честнее любых слов.
На четвёртый день свекровь вышла сама. Прошла на кухню. Налила чаю. Посмотрела на пустое место под столом, где стояла миска Барсика.
— Убери миску, — сказала она Лиде.
Лида взяла пластиковую миску. Жёлтую, потёртую по краям. Помыла. Поставила на полку в кладовке.
— Не выбрасывай, — сказала Валентина Петровна.
— Не выброшу.
Они помолчали. Чайник закипел.
— Заваривай, — сказала свекровь.
Лида заварила.
Через полгода после того, как не стало Барсика, Валентина Петровна упала. Просто в коридоре, на ровном месте. Поскользнулась на чистом линолеуме. Или просто нога подвела, никто не понял точно. Лида была дома, услышала звук, вышла из кухни. Валентина Петровна лежала у стены, держалась за плечо. Лицо у неё было странное. Перекошенное с одной стороны. Левая сторона. Лида это сразу заметила.
Она набрала скорую. Говорила чётко, без суеты. Адрес, возраст, симптомы. Положила трубку. Присела рядом со свекровью на корточки.
— Не двигайтесь, — сказала она. — Скорая едет.
Валентина Петровна смотрела на неё. В глазах был страх. Настоящий, не тот, которым она обычно давила на жалость в разговорах с Игорем. Другой. Лида видела разницу.
— Игорь... — прошептала свекровь. Левый угол рта почти не двигался.
— Я ему позвоню, как только погрузят. Не говорите пока. Берегите силы.
Приехали через двенадцать минут. Лида открыла дверь, провела в коридор, ответила на все вопросы. Потом позвонила Игорю.
— Маме плохо. Инсульт, похоже. Везут в первую городскую.
Игорь не ответил сразу. Потом сказал:
— Еду.
Голос у него был как у человека, которому только что сообщили что-то, к чему он давно готовился и всё равно не был готов.
Больница оказалась такой, как бывают все городские больницы. Белые стены, запах хлорки пополам с лекарствами, линолеум с потёртостями у дверей палат. Валентину Петровну положили в неврологию. Правая сторона тела работала, левая слушалась плохо. Говорила с трудом, слова выходили медленно, иногда не те. Врач сказал, что прогноз осторожный. Возможно восстановление, частичное. Сколько времени займёт, никто не скажет точно.
Игорь ездил в больницу каждый день после работы. Приходил с пакетами. Кефир, печенье, нарезанные яблоки. Сидел по полчаса, потом уходил. Возвращался домой молчаливым, садился к телевизору.
Лида ездила через день. Сидела дольше. Разговаривала с медсёстрами, записывала назначения, покупала лекарства по списку. Чеки складывала в конверт. Она не знала зачем, просто складывала.
Через три недели врач вызвал их обоих.
— Пора думать о выписке, — сказал он. — Острый период миновал. Дальше восстановление в домашних условиях или в реабилитационном центре. Есть частные, но они дорогие. Государственные очередь на несколько месяцев.
— Что значит дорогие? — спросил Игорь.
— От ста двадцати тысяч в месяц. Это минимум.
Игорь помолчал.
— Сиделка на дом?
— Сиделка тысяч шестьдесят-семьдесят. Хорошая — больше.
Они шли к машине молча. Игорь курил. Потом сказал:
— Лид, я не знаю, где взять такие деньги. У нас ипотека. Я и так на двух работах.
Лида смотрела на асфальт. Трещина шла через всю дорожку. Кто-то залепил её битумом, но он уже выкрошился.
— Я могу уволиться, — сказала она.
Игорь остановился.
— Это я уже слышал от тебя. Ты что, серьёзно?
— Серьёзно. Я буду ухаживать за ней сама.
— Это же... Лида, это не работа. Это постоянно. Она же лежачая.
— Я понимаю, что это.
— Зачем тебе это?
Лида посмотрела на него. Он смотрел на неё. Лицо у него было усталое. Он всегда выглядел усталым в последние годы. Две работы, ипотека, мать.
— Я скажу тебе зачем, — сказала она. — Но сначала ты выслушаешь мои условия.
— Условия?
— Условия. Я ухаживаю за твоей матерью. Полностью. Готовлю, кормлю, мою, слежу за лекарствами, вожу в поликлинику, если понадобится. Но её пенсия идёт в мои руки. Полностью. Я решаю, на что её тратить. Ты не вмешиваешься.
Игорь молчал.
— И второе, — продолжила Лида. — Ты не вмешиваешься в то, как я с ней веду себя. Совсем. Если она будет жаловаться, ты слушаешь, но не приходишь ко мне с этим. Договорились?
— Лид, ты говоришь так, как будто собираешься её обижать.
— Я собираюсь за ней ухаживать. Но по своим правилам. Ты хочешь, чтобы твоя мать была дома? Это мои условия.
Он помял в пальцах недокуренную сигарету. Бросил в урну.
— Хорошо, — сказал он. — Договорились.
Они сели в машину. Поехали. Лида смотрела в окно. За стеклом мелькали пятиэтажки, магазины, остановки. Обычный спальный район. Обычный город.
Наташа позвонила вечером.
— Игорь сказал, ты собираешься за ней ухаживать?
— Да.
— Лида. Это же... ты понимаешь, что это такое?
— Понимаю.
— Она тебя годами унижала. Ты помнишь?
— Помню.
— Тогда зачем?
Лида сидела на краю кровати. В соседней комнате Игорь смотрел телевизор. За стеной было тихо. Очень тихо. Без Барсика квартира стала тише.
— Наташ, она дала деньги на первый взнос, — сказала Лида медленно. — Семь лет нам об этом напоминали. Теперь мы квиты. Я ухаживаю за ней, она живёт у нас, пенсию она отдаёт мне. Всё честно.
— Это не честно. Это она тебя опять использует.
— Нет. Это я её использую. Разница есть.
Наташа помолчала.
— Ты изменилась.
— Может быть, — сказала Лида. — Спокойной ночи.
Валентину Петровну привезли домой в начале ноября. Игорь взял день на работе. Они забрали её из больницы на такси, потому что в машину она не могла сесть сама. Привезли, занесли по лестнице. Лифт в доме был, но маленький, с трудом помещались двое с коляской.
В квартире Лида всё приготовила заранее. Кровать поставили в зале, так было удобнее. Ближе к туалету, ближе к кухне. Купили специальный матрас, противопролежневый. Игорь нашёл в интернете, заказал доставку. Это вышло из пенсии свекрови за первый же месяц, почти полностью.
Валентина Петровна вошла в квартиру и огляделась. Левая рука висела, пальцы плохо слушались. Ходила с трудом, тяжело. С палкой.
— Зачем меня в зал? — сказала она. — У меня своя комната.
— В вашей комнате неудобно ухаживать, — ответила Лида. — Тесно. И от туалета далеко.
— Я решу, где мне удобно.
— Конечно, — сказала Лида. — Как только сможете ходить сами.
Валентина Петровна посмотрела на неё. Взгляд был острый, как прежде. Левый глаз слегка опускался, но смотрела она прямо.
— Ладно, — сказала она наконец. И пошла в зал.
Лида помогла ей лечь. Поправила подушку. Положила рядом пульт от телевизора. Поставила на тумбочку стакан воды и таблетки, разложенные по отделениям в пластиковом контейнере. Утром одни, в обед другие, на ночь третьи.
— Есть хочешь? — спросила Лида.
— Суп есть?
— Куриный бульон.
— Не солёный хоть?
— Попробуете.
Лида ушла на кухню. Налила бульон. Принесла на подносе. Поставила на тумбочку.
Валентина Петровна взяла ложку правой рукой. Попробовала.
— Нормально, — сказала она. Первый раз за много лет.
Лида вышла. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене в коридоре. Постояла. Потом пошла мыть посуду.
Наташа позвонила через два дня.
— Ну как?
— Нормально. Привезли. Лежит.
— Как она?
— Слабая. Говорит лучше, чем в больнице, но всё равно медленно. Левая рука плохо работает. Физиотерапия нужна, узнаю про поликлинику.
— А ты сама как?
— Нормально.
— Лида, ты мне всегда «нормально» говоришь.
— Потому что нормально.
Наташа вздохнула в трубку. У неё своя жизнь была в другом городе. Работа, муж, ребёнок трёхлетний. Звонила часто, но приехать не могла. Лида её не упрекала. Просто принимала как есть.
— Она тебя там не гнобит?
— Нет.
— Прямо-таки молчит?
— Пробовала. Раза три. Я не отреагировала, и она перестала.
— Это как?
Лида налила себе чаю. Посмотрела в окно. Ноябрь снаружи был серый, мокрый. Листья уже облетели.
— Она говорит: не так поправила подушку. Я молчу. Она говорит: супа много принесла. Я говорю: хорошо, в следующий раз меньше. И всё. Не спорю. Не объясняю. Просто делаю что делаю.
— И она замолкает?
— Пока да.
— Умно, — сказала Наташа. — Ты правда изменилась.
— Может быть.
Они помолчали.
— Приеду на новый год, если ты не против, — сказала Наташа.
— Приедь. Будет веселее.
— Ты не против, что она тут будет?
— Наташ, она тут живёт. Как я могу быть против.
— Ну, в смысле, неловко будет.
— Неловко тебе. Мне уже нет, — сказала Лида. — Ладно, иди, у тебя там Ванечка, наверное, орёт.
— Орёт, — призналась Наташа. — Пока, Лидка.
— Пока.
Режим установился сам собой, за первые две недели. Лида просыпалась в семь. Ставила чайник, принимала душ. В половину восьмого шла в зал. Проверяла, как свекровь провела ночь. Поправляла постель, помогала умыться. Это было сложнее всего поначалу. Валентина Петровна стеснялась. Молчала. Отворачивалась.
Лида делала всё без лишних слов. Без комментариев. Как работа. Намочила полотенце, протёрла, высушила. Помогла сесть. Принесла завтрак.
Утренние таблетки. Завтрак. Потом Лида убирала в квартире. Потом шла в магазин, если нужно. Возвращалась, готовила обед. Обед. Дневные таблетки. Немного телевизора, немного физических упражнений по той схеме, которую показала медсестра в больнице.
Упражнения были простые. Сжимала и разжимала руку. Двигала плечом. Поднимала ногу по возможности. Лида помогала. Держала руку, считала вслух. Раз, два, три. До десяти. Потом пауза.
Поначалу Валентина Петровна сопротивлялась.
— Зачем мне это, я и так хожу.
— Врач сказал, надо делать каждый день.
— Больно же.
— Знаю. Надо делать.
— Ты бы лучше...
— Давайте ещё десять раз, — перебивала Лида. И считала. Раз, два, три.
Потом Валентина Петровна перестала сопротивляться. Просто делала. Морщилась, но делала.
Вечером приходил Игорь. Заходил в зал, разговаривал с матерью. Лида в это время готовила ужин или убирала на кухне. Слышала их разговоры сквозь стену. Игорь спрашивал, как дела. Мать отвечала, что ничего, терпимо. Раньше жаловалась. Сейчас меньше.
Один раз Лида услышала:
— Лида хорошо за тобой смотрит?
— Смотрит, — ответила Валентина Петровна. Пауза. — Смотрит.
Это было всё. Игорь зашёл на кухню, налил воды.
— Мама говорит, всё нормально.
— Хорошо, — сказала Лида.
Он постоял рядом.
— Ты справляешься?
— Справляюсь.
— Это... тяжело, наверное.
— Работа, — сказала Лида. — Обычная работа.
Он кивнул. Ушёл в спальню. Лида домыла кастрюлю.
В конце ноября Лида поехала в поликлинику узнать про физиотерапию. Очередь была большая. Сидела полтора часа. Врач оказался пожилым, усталым, говорил быстро.
— Запишем на электрофорез. Через месяц, в декабре. Раньше не могу. Очередь.
— Платно можно быстрее?
— Платно в другом месте. У нас только бесплатно.
Лида записалась на декабрь. Вышла на улицу. Было холодно, но не морозно. Мокрый снег. Она достала телефон, набрала сестре.
— Я в поликлинике была, — сказала она, когда Наташа ответила. — Физиотерапия в декабре только. Очередь.
— Ну хоть есть.
— Есть. Как у тебя?
— Ванечка заболел. Сопли, температура. Сидим дома.
— Плохо.
— Ничего, справимся. Ты как?
— Нормально. Пошла за продуктами, пока в центре.
— Что у вас на обед?
— Гречневый суп. Свекрови надо жидкое пока.
— Она ест нормально?
— Ест. Кушать у неё всегда был хороший аппетит.
Наташа засмеялась в трубку. Негромко.
— Помнишь, как она тебя заставляла отдельно для собаки варить? Мраморную говядину.
— Помню.
— И как? Теперь не требует?
— Теперь не требует, — сказала Лида. — Теперь другие правила.
Она свернула к магазину. Взяла корзину. Прошла по рядам. Гречка, лук, морковь, куриные крылья. Кефир, хлеб. Творог для завтрака. В самом конце, у кассы, взяла ещё пачку чая и упаковку карамели. Свекровь любила карамель. Всегда любила, ещё до болезни. «Барбариски» любила особенно.
Чек взяла у кассира. Положила в конверт.
Декабрь пришёл с настоящим морозом. Квартира прогревалась хорошо, батареи работали на совесть. Валентина Петровна лежала с открытым окном не требовала. Раньше всегда требовала проветривать, даже в мороз. «Воздух должен быть свежим». Теперь молчала.
Левая рука начала слушаться лучше. Немного. Она могла держать ложку, хотя и неуверенно. Лида не спешила. Давала время. Если просыпала, убирала молча. Если просила помочь, помогала.
Однажды Валентина Петровна попросила карамель.
— Там у тебя были «Барбариски»? — спросила она осторожно.
Лида посмотрела на неё.
— Были.
— Можно мне?
— Одну. Зубы у вас и так слабые.
— Одну, — согласилась свекровь.
Лида принесла одну карамель. Положила на тумбочку. Валентина Петровна взяла её двумя пальцами правой руки. Развернула медленно, шелест обёртки был громкий в тишине. Положила в рот.
Жевала. Смотрела в потолок.
Лида стояла в дверях.
— Сладкая, — сказала Валентина Петровна.
— Я знаю.
— Ты помнишь, что я люблю «Барбариски»?
— Помню.
Свекровь ничего не сказала. Лида вышла.
Игорь уходил рано, приходил поздно. Две работы давались. Лида видела, как он устал. Вечером садился в кресло и почти сразу засыпал. Телевизор работал. Он не смотрел.
Они почти не разговаривали. Не потому что поссорились. Просто говорить было не о чём, что ли. Или не было сил на разговор. Лида варила еду, убирала, ухаживала за свекровью, считала деньги. Игорь работал, платил ипотеку, иногда заходил в зал к матери.
Один раз она застала его на кухне в три ночи. Он сидел, держал кружку с чаем. Смотрел в окно.
— Не спишь? — спросила Лида.
— Проснулся. Ты как тут?
— Воды пришла выпить.
Она налила воды. Он смотрел на неё.
— Лида, — начал он.
— Что?
— Ты злишься на меня?
Она поставила стакан. Подумала.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Я устала. Это другое.
— Я понимаю, что это тяжело.
— Игорь. Не надо объяснять, что ты понимаешь. Просто иди спать.
Он помолчал.
— Спасибо тебе. За маму. Я... не знаю, как ещё сказать.
— Не надо говорить, — сказала Лида. — Всё нормально.
Она ушла в спальню. Он остался с чаем.
Физиотерапия началась в середине декабря. Лида возила свекровь на электрофорез. Такси туда и обратно. Один раз в неделю. Валентина Петровна держалась за её руку в машине. Не потому что хотела. Потому что боялась упасть на скользком.
Первый раз, когда взялась за руку, не сказала ничего. Просто взяла. Пальцы у неё были тонкие, холодные. Лида держала. Не отстранялась, но и не сжимала. Просто рука рядом.
После физиотерапии врач сказал, что динамика есть. Небольшая, но есть. Левая рука работала лучше. Речь стала чище. Лида записала в тетрадку. Дата, что сказал врач, что надо делать дома. Всё в тетрадку.
— Вы педантичная, — сказал врач, заглянув в тетрадку.
— Просто удобно, — ответила Лида.
— Не каждый так делает. Многие родственники вообще не записывают.
— Мне нужно помнить точно.
— Хороший уход, — сказал он. — Видно.
Лида убрала тетрадку в сумку. Не сказала ничего.
В такси обратно Валентина Петровна опять взялась за руку. Смотрела в окно. Снег шёл мелкий, колючий.
— Помогло сегодня, — сказала она тихо.
— Хорошо, — ответила Лида.
— Рука почти не болит после.
— Это хорошо.
— Ты холодная, — сказала Валентина Петровна. — Руки холодные.
— На улице мороз.
— Надо варежки носить.
— Надо, — согласилась Лида.
Они помолчали. Такси остановилось на светофоре. Рядом шли люди с пакетами. Магазины работали, наряжали витрины к Новому году.
— Лида, — сказала вдруг Валентина Петровна.
— Что?
— Я... — она остановилась. Слова выходили медленно. — Я раньше неправильно с тобой.
Лида смотрела в окно.
— Всё в прошлом, — сказала она.
— Нет, я говорю. Я... грубо говорила. Несправедливо.
— Слышу вас.
— Ты не злишься?
— Нет.
— Не врёшь?
— Нет.
Такси тронулось. Лида не повернулась. Смотрела прямо.
— Странная ты, — сказала Валентина Петровна.
— Может быть, — сказала Лида. — Приехали, вот уже наш дом.
Новый год встретили тихо. Наташа приехала двадцать восьмого декабря. Привезла Ванечку, трёхлетнего, рыжего, шустрого. Он сразу побежал по квартире, влез в каждый угол.
Валентина Петровна попросила показать ей ребёнка. Лида принесла Ванечку в зал. Тот смотрел на лежачую женщину с любопытством, без страха.
— Ты кто? — спросил он.
— Баба Валя, — ответила Валентина Петровна.
— А почему лежишь?
— Ножки болят.
— У меня тоже ножки болели. Мама давала пластырь.
— Хороший пластырь?
— Со звёздочками.
Валентина Петровна улыбнулась. Левая сторона рта поднималась уже лучше. Не совсем как прежде, но лучше.
— Молодец, — сказала она Ванечке. — Иди играй.
Тот убежал. Лида забрала его, увела в комнату. Наташа стояла в дверях зала.
— Она... лучше выглядит, чем я думала, — сказала Наташа тихо, когда они отошли.
— Физиотерапия помогает. И режим.
— Ты молодец, Лид.
— Работа.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это правда.
Наташа посмотрела на неё. Долго смотрела.
— Ты помнишь, как пять лет назад ты мне звонила в час ночи? После того, как она тебя при Игоре назвала...
— Помню.
— Ты плакала.
— Помню.
— А сейчас не плачешь.
— Сейчас некогда плакать, — сказала Лида. — Помоги мне с салатом.
Они пошли на кухню.
Ванечка уснул в десять. Наташа уложила его на диване в спальне. Они с Игорем и Лидой встретили Новый год на кухне. Бой курантов, шампанское, мандарины. Игорь выпил бокал и тоже начал засыпать в кресле к первому.
Лида отнесла Валентине Петровне бокал с соком. Не шампанским, врач запретил алкоголь.
— С Новым годом, — сказала она.
Валентина Петровна взяла бокал.
— С Новым годом, — ответила она. — Ты не встречаешь там?
— Они уже спят почти. Чокнулись уже. Пейте.
Свекровь отпила сок. Поставила бокал.
— Раньше мы всегда ёлку в зале ставили, — сказала она. — Большую. Игорю нравилось.
— Знаю. Он рассказывал.
— А сейчас где ёлка?
— На кухне небольшая стоит. Ванечке поставили.
— Понятно.
Лида постояла в дверях.
— Вам что-нибудь нужно?
— Нет. Иди.
— Таблетки выпили?
— Выпила.
— Хорошо. Ночью не вставайте сами. Если что, зовите меня.
— Ты слышишь?
— Слышу. Я сплю чутко.
Валентина Петровна посмотрела на неё.
— Лида.
— Что?
— Хороший год пусть будет.
— Пусть будет, — сказала Лида. И вышла.
Январь прошёл спокойно. Наташа с Ванечкой уехали второго. Жизнь вернулась в свой ритм. Просыпалась в семь. Завтрак. Таблетки. Упражнения. Обед. Физиотерапия по расписанию. Ужин. Таблетки. Ночь.
Валентина Петровна потихоньку вставала с постели. Сначала на несколько минут, с помощью. Потом дольше. Ходила по комнате, держась за стену. Потом по коридору, держась за стену. Лида шла рядом. Не держала, просто шла рядом.
Однажды Валентина Петровна дошла до кухни сама. Медленно. С палкой. Встала у окна. Посмотрела на улицу.
— Снег ещё, — сказала она.
— Февраль же. Рано таять.
— В прошлом году в феврале уже оттепель была.
— В этом году холоднее.
Свекровь стояла. Лида мыла посуду. Не торопила.
— Кофе у тебя есть? — спросила вдруг Валентина Петровна.
— Врач не рекомендовал.
— Одну чашку.
— Растворимый.
— Хоть какой.
Лида сделала кофе. Некрепкий. Без сахара, врач ограничил. Поставила на стол.
Валентина Петровна подошла к столу. Осторожно. Села. Взяла чашку обеими руками. Обхватила ладонями. Грелась.
— Хорошо, — сказала она тихо. Непонятно, про кофе или про что.
Лида ничего не спросила. Домыла посуду.
Конверт с чеками к февралю вырос. Лида время от времени их пересматривала. Лекарства, такси, физиотерапия, продукты, расходные материалы для ухода. Всё было записано. Пенсия свекрови выходила в минус каждый месяц. Не сильно, но выходила. Разница покрывалась из семейного бюджета.
Лида сказала об этом Игорю в марте.
— Пенсии не хватает. Лекарства дорожают. Мне нужно ещё две тысячи в месяц.
Он посмотрел на конверт с чеками.
— Ты записывала всё?
— Всё.
Он листал чеки. Долго. Потом сложил обратно.
— Хорошо, — сказал он. — Две тысячи.
— Спасибо.
Он поднял глаза.
— Ты всегда так точно всё считаешь.
— Должен же кто-то считать.
— Я не умею так.
— Я знаю.
Он отдал ей конверт обратно. Она положила в ящик стола. Разговор был закрыт.
В марте Валентина Петровна впервые попробовала вмешаться в кухонные дела. Лида варила суп. Куриный, с лапшой. Вошла свекровь с палкой, постояла у плиты.
— Лапши много кладёшь.
— Сколько надо, столько кладу.
— Она разваривается. Станет каша.
— Варю девять минут. Не разварится.
— У меня всегда разваривалась.
— У меня не разваривается.
Валентина Петровна смотрела в кастрюлю. Помешала ложкой. Лида взяла ложку обратно.
— Я сама.
— Я просто...
— Валентина Петровна. У вас есть силы стоять тут, значит, силы есть сделать упражнения. Идите делать.
Та открыла рот. Закрыла. Повернулась. Ушла.
Лида помешала суп. Убрала огонь. Закрыла крышкой.
Через пятнадцать минут из зала послышалось тихое, ритмичное. Раз. Два. Три. Свекровь делала упражнение на пальцы. Сама. Без напоминания.
Лида налила суп. Понесла.
Апрель был тёплым. Открыли форточки. Валентина Петровна просила вывести её на балкон. У них был маленький балкон, застеклённый. Там стояли ящики со старыми вещами, цветочные горшки пустые.
Лида разобрала балкон за два дня. Вынесла коробки в кладовку. Помыла стёкла. Поставила пластиковый стул.
Первый раз вывела свекровь на балкон в начале апреля. Та стояла, смотрела на двор. Деревья только начинали зеленеть. Дети бегали по площадке.
— Хорошо, — сказала Валентина Петровна.
— Можно посидеть здесь, пока тепло, — сказала Лида. — Только недолго. Ещё прохладно.
— Хорошо. Лида.
— Что?
— Принеси сюда стул. Посиди со мной.
Лида помолчала.
— Там у меня обед на плите.
— Успеет.
Лида принесла второй стул. Поставила. Пять минут они сидели молча. Снизу доносились крики детей. Птица сидела на трубе напротив.
— Слышишь, скворец, — сказала Валентина Петровна.
— Скворец?
— Ну да. Слышишь, как свистит? Мама моя умела отличать. Говорила, скворцы всегда первые. Раньше всех прилетают.
— Я не умею птиц различать.
— Да это несложно. Скворец — он трещит немного и свистит. Вот слышишь?
Лида слушала. Птица свистела. Трещала чуть. Наверное, правда скворец.
— Слышу, — сказала она.
— Вот.
Они ещё немного посидели. Потом Лида встала.
— Пора обед смотреть.
— Иди.
Лида взяла стул. Отнесла в комнату. Вернулась к плите. Суп не убежал.
Прошло ещё несколько месяцев. К лету Валентина Петровна ходила уже без палки по квартире. С палкой выходила в подъезд, до лифта, иногда во двор с Лидой рядом. Левая рука работала процентов на шестьдесят, как сказал врач. Говорила почти нормально. Только иногда подбирала слово долго.
Лида отметила про себя, что свекровь за эти месяцы не сказала ни разу про первый взнос. Ни разу про «пролетариев». Ни разу про Барсика с мраморной говядиной.
Говорила о другом. Про скворцов. Про то, как в молодости работала бухгалтером. Про то, как Игорь в детстве боялся грозы. Рассказывала неожиданно. Вечером, когда Лида приносила таблетки. Или утром, пока делали упражнения.
Лида слушала. Не много говорила в ответ. Но слушала.
Однажды Валентина Петровна сказала:
— Ты знаешь, я думала, ты меня ненавидишь.
Лида поправляла одеяло.
— Зачем?
— Ну, я же тебя... я плохо с тобой обращалась.
— Было дело.
— Я думала, ты теперь назло всё.
— Нет.
— А как?
Лида убрала руки.
— Это работа. Я делаю работу хорошо. Так устроена.
Валентина Петровна смотрела на неё.
— Это холодно.
— Может быть. Но честно.
— Лучше бы ты ненавидела. Хоть какое-то чувство.
— Чувства у меня есть, — сказала Лида. — Просто не ваши.
Она вышла. Прошла на кухню, налила воды. Выпила. Смотрела в окно.
Никакой ненависти не было. Это правда. Была усталость. Была ровность. Была привычка делать то, что надо делать. Именно так.
В июле Наташа позвонила спросить, как лето.
— Нормально. Жарко.
— Она как?
— Лучше. Ходит. Разговаривает.
— Ты с ней разговариваешь?
— Иногда.
— О чём?
— О скворцах. О лекарствах. О том, что Игорь боялся грозы.
— Что? — засмеялась Наташа.
— Вот такое.
— Странно.
— Жизнь вообще странная, — сказала Лида. — Как Ванечка?
— Растёт. Уже спрашивает про бабу Валю. «Бабе Вале лучше?» Мы ему рассказали.
— Пусть приедете летом, если будет возможность.
— Может, приедем. Лидка, ты не устала?
Лида подумала.
— Устала. Но не так, как на складе.
— Это как?
— На складе устаёшь и не знаешь зачем. А здесь знаешь зачем.
— Зачем?
— Потому что так сложилось, — сказала Лида. — Иначе не вышло бы.
Наташа помолчала.
— Ты справляешься. Это главное.
— Справляюсь.
В августе стало жарче. Валентина Петровна плохо переносила жару. Давление поднималось. Лида следила за тонометром. Каждое утро мерила давление, записывала в тетрадку. Верхнее, нижнее, пульс. Если поднималось выше нормы, звонила врачу.
Раз в неделю врач приходил на дом. Смотрел тетрадку. Говорил, что Лида ведёт лучше, чем некоторые медсестры. Лида принимала это без комментариев. Не потому что скромничала. Просто это была правда, она делала что должна, и слова тут лишние.
Однажды врач спросил:
— Вы сами как? Нагрузка большая.
— Справляюсь.
— Вы раньше работали?
— На складе. Уволилась, когда она заболела.
— Жалеете?
— Нет.
Он кивнул. Записал в карту.
— Если надо будет, можем оформить официальный статус. Уход за нетрудоспособным. Небольшая доплата от государства.
— Что для этого нужно?
Он объяснил. Лида записала в тетрадку. Другую, для дел. Потом собрала документы. Съездила в нужное место. Оформила. Доплата была небольшая, но это было её. Именно её, за её работу.
Она сказала об этом Игорю вечером.
— Оформила уход официально. Буду получать доплату.
— Сколько?
Сказала.
— Это немного.
— Это моё. Это за мой труд.
Он смотрел на неё.
— Ты правильно сделала.
— Я знаю.
В сентябре Валентина Петровна спросила, можно ли ей сидеть за обеденным столом, не в комнате.
— Ноги уже держат. Надоело в постели есть.
Лида подумала.
— Хорошо.
С тех пор свекровь садилась за стол на обед и ужин. Ела медленно. Левой рукой держала хлеб, правой ела. Иногда проливала. Лида убирала молча.
Однажды Валентина Петровна пролила суп. Не много, но на скатерть.
— Извини, — сказала она.
Первый раз за все годы. Не «посмотри, что ты наделала». Не «вечно всё через пень-колоду». «Извини».
Лида убрала скатерть. Положила новую.
— Ничего, — сказала она.
Не «всё в порядке». Не «не беспокойтесь». Просто «ничего». Ровно.
Осень шла. Листья пожелтели, облетели. Лида убирала их с балкона. Пластиковый стул занесла в комнату. Форточки закрыли.
Жизнь шла по расписанию. Просыпалась в семь. Завтрак. Таблетки. Упражнения. Обед. Прогулка во двор, если тепло. Ужин. Таблетки. Ночь.
Игорь по выходным иногда сидел с матерью подольше. Они разговаривали. О чём, Лида не знала и не спрашивала. Иногда смеялись вместе. Голос у Валентины Петровны стал другим. Не тот, властный, отдающий команды. Тише.
Однажды в воскресенье Игорь зашёл на кухню.
— Мама говорит, ты ей книгу читаешь иногда.
— Читаю. Зрение у неё плохое. Очки не помогают. Я читаю вслух по вечерам, если нет других дел.
— Что читаете?
— Сейчас Паустовский. Она любит природу. Скворцов вон опять вспоминала.
Игорь стоял. Смотрел на неё.
— Ты удивительный человек, Лида.
— Я обычный человек.
— Нет. Обычные люди не смогли бы.
— Я не знаю, что смогли бы обычные люди. Я смогла. Это всё.
Он ушёл. Лида поставила чайник.
Наташа приехала в октябре с Ванечкой. Он был уже другой, четыре года, говорил много и быстро. Ходил за Лидой по квартире, задавал вопросы.
— А где собачка? — спросил он.
— Собачки нет.
— Почему?
— Она была старая. Ушла.
— Ушла куда?
— Далеко.
Ванечка подумал. Принял.
— А новую купите?
— Нет.
— Почему?
— Некогда.
— Жалко, — сказал он. — Я бы с собачкой играл.
— Играй с бабой Валей, — сказала Лида.
— Она медленно ходит.
— Зато интересно рассказывает.
Ванечка подумал. Пошёл в зал. Вернулся через полчаса.
— Она мне рассказала про птиц. Что скворцы первые прилетают. А ты знала?
— Знала.
— А ты мне тоже можешь рассказать?
— Про скворцов?
— Ну да.
— Могу, — сказала Лида. — Садись.
Она налила ему чаю с карамелью. Сели за стол. Лида рассказала про скворцов. Что она знала. Немного, но достаточно для четырёхлетнего.
Наташа стояла в дверях, смотрела. Потом ушла не мешать.
Ноябрь. Год прошёл с тех пор, как Валентину Петровну привезли домой. Лида посчитала в уме. Год. Двенадцать месяцев каждый день. Завтрак, таблетки, упражнения, обед, ужин. Тетрадка, конверт с чеками, звонки врачу, такси до поликлиники.
Валентина Петровна ходила хорошо. Левая рука работала на семьдесят, как сказал врач. Говорила нормально. Иногда подбирала слово, но реже. Сама ела. Сама умывалась. Лида только помогала с ванной раз в неделю и с некоторыми лекарствами.
Врач на последнем приёме сказал:
— Хорошая динамика. Можно сказать, что основной этап реабилитации завершён. Дальше поддерживающий режим.
— Что это значит?
— Значит, интенсивного ухода уже не требуется. Она достаточно самостоятельна. Лекарства, наблюдение, прогулки. Всё.
Лида кивнула. Записала в тетрадку.
Валентина Петровна сидела рядом. Слушала врача.
— Спасибо, — сказала она ему. Потом обернулась к Лиде. — Спасибо.
Лида убрала тетрадку.
— Пойдёмте, такси ждёт.
В ноябре Наташа позвонила вечером.
— Ну как вы?
— Нормально. Врач сказал, она самостоятельная теперь почти.
— Это хорошо. Ты что теперь?
— Что теперь?
— Ну, уход сократится. Ты думаешь, что дальше? Работу искать?
Лида сидела в кухне. Чай стыл. За окном темно, ноябрь.
— Не знаю ещё. Посмотрим.
— Ты заслужила отдых.
— Может быть.
— Лид, ты никогда не позволяешь себе просто расслабиться.
— Я расслабляюсь когда нужно.
— Когда?
— Когда есть время.
— Когда у тебя было время?
Лида подумала.
— В апреле. На балконе. Сидели, слушали скворца.
Наташа засмеялась тихо.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Хороший был момент.
— Лидка. Ты странная.
— Ты уже не первая, кто это говорит.
Они помолчали.
— Приедешь на Новый год? — спросила Лида.
— Постараюсь. Мы с Серёжей думаем, как организовать.
— Приедь. Ванечка пусть скворцов слушает.
— Зимой нет скворцов.
— К весне вернутся.
— Ладно, Лид. Я позвоню ещё.
— Позвони.
Декабрь. Квартира та же. Две комнаты, спальный район, серые пятиэтажки за окном. Ламинат, натяжной потолок. Батареи горячие, как всегда зимой.
Лида убирала в кухне. Привычно. Без лишних движений. Мокрая тряпка по плитке, выжать, ополоснуть. По плинтусу, под батареей. Запах хлорки, слабый теперь. Она его давно не чувствует.
Из зала послышался голос Валентины Петровны.
— Лида.
— Что? — ответила она, не поднимаясь.
— Здесь иди.
Лида выжала тряпку. Положила на край ведра. Встала. Пошла в зал.
Валентина Петровна сидела в кресле. Читала, вернее, смотрела на страницы. Зрение у неё плохое, но она всё равно брала книги иногда. Привычка.
— Что?
— Принеси воды.
Лида пошла на кухню. Налила воды в стакан. Принесла.
Валентина Петровна взяла стакан. Выпила немного. Поставила на тумбочку.
— Спасибо, — сказала она.
Лида стояла в дверях. Смотрела на неё. Пожилая женщина в кресле. Халат байковый, другой, синий теперь. Тапочки. Книга на коленях. За окном темно и снег.
Она ничего не ответила.
Постояла секунду. Повернулась. Пошла обратно. Тряпка ждала у ведра.
Она подняла её. Выжала. Прошла под батареей ещё раз.
За стеной Валентина Петровна перелистнула страницу.
Больше ничего не было слышно.