— Продаём всё и покупаем дом на всех, — заявил Евгений, входя на кухню с таким видом, будто только что открыл Америку и теперь собирается её заселить.
Ирина стояла у плиты и помешивала суп. Ложка замерла на полпути.
— Ты головой ударился? — спросила она, оборачиваясь.
— Нет, я думал. Долго думал. Серьёзно.
— Именно это и настораживает, — сказала Ирина и снова повернулась к кастрюле.
Евгений прошёл к столу, отодвинул стул и сел с той торжественностью, с которой люди садятся объявлять что-то важное: выпрямил спину, сложил руки перед собой, немного помолчал для весомости.
— Ира, послушай. Мы с Олегом посчитали. Если сложить наши две двушки и мамину хрущёвку, то денег от продажи хватит на нормальный коттедж за городом. Большой, с участком. Все вместе. Одна большая семья.
— Одна большая катастрофа, — поправила Ирина, не оборачиваясь.
— Ты даже не дослушала.
— Евгений, я тебя слушаю уже двадцать лет. У меня хороший слух.
Он встал, подошёл ближе, облокотился о столешницу рядом с ней. Ирина почувствовала, что сейчас последует презентация. Евгений делал такое лицо всякий раз, когда хотел что-то продать, не имея товара. Вот это лицо: немного мечтательное, немного обиженное заранее, с лёгким налётом непризнанного гения.
— Ира. Родовое гнездо. Ты понимаешь, что это значит? Дом, где живут все. Дети растут рядом с бабушкой. Мы с братом рядом. Мама не одна. Большой сад, огород, воздух. А не вот это, — он обвёл рукой их двухкомнатную квартиру с потолками два пятьдесят, — не вот это стойло на девятом этаже.
— Стойло? — Ирина наконец обернулась. — Это стойло я мыла, красила, ремонтировала и люблю, между прочим.
— Ну ты понимаешь, что я имею в виду.
— Я понимаю. Ты имеешь в виду, что мы продаём то, что имеем, покупаем нечто общее, и дальше я живу в одном доме с твоей мамой, твоим братом и его женой.
— И с племянником Мишей. Ему два года, он замечательный.
— Миша замечательный, — согласилась Ирина. — Отдельно от меня.
Евгений вздохнул. Потом ещё раз вздохнул, но глубже, с чувством.
— Значит, ты против.
— Я не против. Я задаю уточняющие вопросы. — Ирина выключила плиту, поставила крышку на кастрюлю и развернулась к мужу полностью. — Давай так. Ты говоришь мне, как именно это будет выглядеть в быту. Конкретно. Кто готовит завтрак? Кто платит за электричество? Кто решает, когда тишина, а когда можно включить телевизор?
— Ну, это всё решаемо. Люди договариваются.
— Евгений. Твоя мама и Светлана не договорились о том, как правильно солить огурцы, — сказала Ирина. — Этот разговор длится третий год. Ты предлагаешь им совместный быт.
Евгений открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл:
— Ты преувеличиваешь.
— Я архивирую, — ответила Ирина и пошла накрывать на стол.
Вечером Евгений смотрел объявления о продаже загородных домов. Он листал их с видом человека, который уже всё решил и просто выбирает, куда именно переехать. Ирина сидела рядом с книгой, но не читала. Она наблюдала за тем, как муж тыкает пальцем в экран и бормочет: «Вот этот ничего, шесть комнат... нет, маловато... а вот этот — смотри, Ира, вот этот хорош...»
— Угу, — говорила Ирина и переворачивала страницу.
На следующий день она позвонила Светлане.
Светлана ответила после второго гудка. Голос у неё был такой, каким бывает голос молодой мамы в среду около полудня: усталый, но готовый к разговору, потому что разговор хотя бы не требует физической силы.
— Привет. Слышала уже? — спросила Ирина.
— Слышала, — сказала Светлана. — Олег вчера два часа рассказывал про коттедж. Я думала, он нарисует план с флажками.
— Евгений показывал мне объявления.
— Олег распечатал три штуки и повесил на холодильник.
Обе помолчали секунду, каждая на своей кухне, в своей квартире, в своём личном пространстве, которое предлагалось упразднить.
— Свет, у меня идея, — сказала Ирина.
— Я слушаю.
— Давай дадим им это. Дадим попробовать. Пусть поживут.
На другом конце провода тоже помолчали, но иначе. Творчески.
— Ты имеешь в виду...
— Снять дом на выходные. Сказать, что это репетиция. Взять Галину Ивановну. И посмотреть, что получится.
Светлана засмеялась. Не злобно, не громко, а так, как смеются люди, которым только что показали выход там, где они уже час искали дверь.
— Ты умная женщина, Ирина, — сказала она.
— Я двадцать лет учусь, — ответила Ирина.
Дом они нашли быстро: небольшой загородный домик в полутора часах от города, с верандой, двумя спальнями наверху, одной внизу и кухней, которая при ближайшем рассмотрении оказалась немного меньше обещанного на фотографиях. Впрочем, это было даже хорошо. Реализм.
Евгений воспринял идею с энтузиазмом. Именно так, как Ирина и предполагала: он решил, что жена наконец прозрела и теперь тоже загорелась родовым гнездом. Ходил по квартире, потирая руки, говорил «вот увидишь», «это будет здорово», «ты не представляешь, как хорошо всем вместе».
Ирина представляла. Очень хорошо.
Олег тоже обрадовался. Он позвонил Евгению и они битых сорок минут обсуждали, стоит ли взять на выходные удочки. Светлана, сидя рядом, слышала только Олегову половину разговора: «Конечно... а то... я свою японскую возьму... нет, ты свои не трогай, я свои сам...» Светлана кивнула сама себе: снасти уже намечались как первый потенциальный конфликт. Отлично.
Галина Ивановна согласилась сразу, не раздумывая, и добавила:
— Я пирогов напеку.
— Мама, не надо, там всё есть, — сказал Евгений.
— Пирогов там нет, — ответила Галина Ивановна с непреклонностью человека, который знает, что пироги это не угощение, а стратегия.
Пятница началась с погрузки.
Евгений грузил машину с тем особым выражением лица, которое бывает у мужчин в двух случаях: когда они переезжают и когда собираются на рыбалку. Сейчас совпадало и то, и другое. Он складывал сумки в багажник, перекладывал, снова складывал и комментировал каждое действие вслух.
— Вот сюда, вот так, подожди, Ира, не туда, дай я сам... нет, так лучше... нет, вот так...
Ирина стояла рядом с пакетом продуктов и молча смотрела, как её муж руководит посадкой самолёта в багажнике «Логана».
— Евгений, — сказала она наконец, — там три сумки и пакет. Просто положи их.
— Я оптимизирую пространство.
— Ты оптимизируешь моё терпение.
Олег с семьёй приехал раньше, что вызвало у Евгения лёгкое раздражение: он планировал быть первым. Светлана распаковывала вещи для Миши прямо у машины; вещей было столько, что создавалось впечатление, будто семья едет не на два дня, а основывать поселение. Манеж, горшок, пакет подгузников размером с небольшой чемодан, сумка с игрушками, ещё одна сумка с «запасным всем».
Миша сидел на траве и с серьёзным видом изучал травинку. Ему было два года, он был круглощёкий, с вихром на макушке, и на окружающий мир смотрел с тем спокойным любопытством, которое бывает только у людей, у которых ещё нет ипотеки.
Галина Ивановна прибыла последней, на такси, с двумя пакетами пирогов и сумкой личных вещей, в которую, судя по весу, была упакована половина хрущёвки.
— Дети, — сказала она, выходя из машины и оглядывая всех с той любовью, которая одновременно греет и немного давит, — наконец-то все вместе.
— Наконец-то, — хором согласились дети, каждый со своим внутренним подтекстом.
Дом оказался милым. Бревенчатый, с запахом сосны и чуть отсыревшего дерева; на крыльце стояли два деревянных кресла, одно из которых слегка качалось. В гостиной был большой стол, диван, два кресла и телевизор. Кухня примыкала прямо к гостиной без перегородки; это называлось «кухня-гостиная» и означало, что звуки, запахи и разговоры с одного конца помещения легко достигали другого конца.
Наверху располагались две спальни. Одну заняли Евгений с Ириной, другую, с детской кроваткой, которую Светлана нашла в доме и немедленно застелила своим бельём, заняли Олег, Светлана и Миша. Галине Ивановне досталась комнатка внизу, у кухни, небольшая, но отдельная.
— Мне здесь хорошо, — сказала Галина Ивановна, ставя сумку. — Рядом с кухней. Я привыкла рано вставать.
— Насколько рано? — уточнила Ирина.
— В шесть. А что?
— Ничего, — сказала Ирина и мысленно отметила в своём блокноте: «Шесть утра. Кухня. Звуки».
Первый вечер и правда получился хорошим. Это было слегка обескураживающим обстоятельством: Ирина рассчитывала на более скорый результат, но нет. Первый вечер вышел почти идеальным.
Мужчины разожгли мангал и жарили мясо, перебрасываясь репликами через дым. Галина Ивановна разложила пироги на блюде и принесла их на веранду. Светлана кормила Мишу на улице, и Миша с аппетитом ел пирог с картошкой, размазывая начинку по щекам. Ирина сидела в деревянном кресле с бокалом сока и смотрела, как закатывается солнце за лесом.
«Ладно, — подумала она. — Допустим, первый вечер хорош. Посмотрим на утро».
Вечером за столом говорили много и разом. Галина Ивановна рассказывала про соседей, Олег рассказывал про работу, Евгений рассказывал про коттедж мечты с шестью комнатами и большим подвалом. Светлана кивала с тем профессиональным видом, которым кивают люди, умеющие слушать мужей и при этом думать о своём. Ирина кивала примерно так же.
Миша уснул прямо за столом, уткнувшись носом в пирог. Светлана унесла его наверх, и за столом стало чуть тише.
— Хорошо, правда? — сказал Евгений, обводя взглядом стол, веранду, вечернее небо.
— Хорошо, — согласилась Ирина.
— Вот так и будет каждый вечер.
— Посмотрим, — сказала Ирина.
Евгений принял это за сдержанное согласие. Ирина не стала его разубеждать.
Спать легли около одиннадцати. Матрас в спальне был немного пружинистым, подушки чуть жёсткими, но в целом терпимо. Евгений уснул быстро, с улыбкой человека, чьи планы пока ни разу не дали осечки.
Ирина лежала и слушала дом. Сквозь потолок доносились шаги Светланы: она укладывала Мишу. Из комнаты внизу шёл едва слышный звук холодильника, потом шаги Галины Ивановны, потом звук форточки. В доме было много звуков, которых дома не бывает, когда ты один.
«Хорошо», — повторила про себя Ирина тем голосом, которым люди произносят это слово, когда имеют в виду нечто совершенно противоположное.
Субботнее утро началось в шесть ноль две.
Именно в шесть ноль две, потому что Ирина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, а потом услышала снизу звуки, которые нельзя было перепутать ни с чем другим: Галина Ивановна встала и пошла на кухню. Это сопровождалось: скрипом двери, звуком крана, звуком сковородки на плите, звуком шкафа, ещё одним звуком шкафа и запахом поджаренного лука, который каким-то невероятным образом поднялся на второй этаж раньше, чем сама Галина Ивановна успела поджарить что-либо вообще.
Евгений пошевелился, засопел и снова затих. Ирина посмотрела на него с лёгкой завистью.
Около восьми Ирина спустилась вниз. Кухня была уже вполне оживлена. Галина Ивановна стояла у плиты в домашнем халате; на ней был фартук с надписью «Хозяйка», который, судя по всему, нашёлся в доме и был немедленно воспринят как личное имущество. На плите шкворчала сковородка.
— Доброе утро, Ирочка, — сказала Галина Ивановна. — Я яичницу делаю. На всех. Садись.
— Доброе утро, Галина Ивановна, — сказала Ирина. — Спасибо, но я сама сделаю себе что-нибудь.
Галина Ивановна посмотрела на неё таким взглядом, каким смотрят на людей, сказавших что-то очень глупое, но вслух об этом пока не говорят.
— Ира, я на всех делаю. Зачем отдельно?
— Галина Ивановна, я не ем яйца по утрам.
— А что ты ешь?
— Кашу, обычно. Или йогурт.
— Каша тоже будет, — сказала Галина Ивановна и потянулась к кастрюле.
В этот момент на кухню вошла Светлана. Она была в пижаме, с тёмными кругами под глазами, потому что Миша ночью просыпался два раза. Миша шёл следом, сжимая в кулаке плюшевого зайца.
— Доброе утро, — сказала Светлана.
— Доброе, Светочка, — откликнулась Галина Ивановна. — Вот, завтрак делаю. Садитесь.
Светлана налила себе воды из-под крана, выпила полстакана и посмотрела на сковородку, где Галина Ивановна уверенно жарила яичницу на шести яйцах.
— Галина Ивановна, Миша не ест яйца утром. Он ест кашу. Я сама ему сделаю.
— Так я и говорю, каша будет, — сказала Галина Ивановна.
— Какая каша?
— Манная. «Бабушкина радость», хорошая марка.
— Миша не ест манную, — сказала Светлана. — Он ест гречневую. С маслом.
— Гречневую тоже можно, — сказала Галина Ивановна, нимало не смутившись. — У меня гречка с собой. Я всегда беру.
Ирина налила себе чай и тихо отступила к окну, наблюдая за развитием событий.
— Галина Ивановна, — сказала Светлана ровным голосом. — Я сама покормлю Мишу. У меня есть всё необходимое.
— Ну и хорошо, — ответила Галина Ивановна. — А я для взрослых.
— Галина Ивановна, мне тоже не нужна яичница, — сказала Светлана. — Я сделаю себе сама.
Короткая пауза.
— Я что, мешаю? — спросила Галина Ивановна, и в вопросе было ровно столько обиды, чтобы её почувствовали, но ровно столько сдержанности, чтобы нельзя было сказать «вы обиделись».
— Нет, не мешаете, — сказала Светлана. — Но мне удобнее самой.
— А мне удобнее на всех, — сказала Галина Ивановна. — Я всегда так делала. Семья должна вместе завтракать.
— Семья, — вставила Ирина от окна, — состоит из людей с разными предпочтениями.
Галина Ивановна посмотрела на невесток. Потом на сковородку. Потом снова на невесток.
— Вы сговорились, что ли? — спросила она.
— Что вы, Галина Ивановна, — сказала Ирина. — Просто у нас разные привычки.
Это было сказано мягко и без нажима, но внутри каждого слова сидело что-то маленькое и непримиримое.
Завтрак готовили параллельно. Галина Ивановна жарила яичницу на двух оставшихся яйцах. Светлана варила гречку для Миши. Ирина делала себе бутерброд с сыром. Кухня была рассчитана на одного повара и двух свидетелей, но никак не на трёх участников, поэтому передвижения напоминали хореографическую постановку с элементами контактной борьбы.
— Простите, — говорила Светлана, тянясь к половнику.
— Пожалуйста, — говорила Ирина, отступая.
— Осторожно, горячо, — говорила Галина Ивановна, маневрируя сковородкой.
Миша сидел на полу и толкал зайца в ножку стула. Всё это происходило негромко, вполне цивилизованно, но напряжение стояло над кухней плотным, как пар над кастрюлей.
Мужчины спустились около девяти. Евгений вошёл на кухню с видом человека, который ожидает обнаружить радостный семейный завтрак, а обнаружил: три женщины, каждая со своей тарелкой, сидящие за столом с дистанцией полметра и смотрящие в разные стороны.
— Доброе утро! — сказал Евгений бодро.
— Утро, — ответила Ирина.
— Утро, — ответила Светлана.
— Хорошее утро, сынок, — сказала Галина Ивановна, которой утро действительно нравилось, потому что она была занята делом.
— А нам что? — спросил Евгений, заглядывая в кастрюлю.
— Вы сами, — хором сказали Ирина и Светлана. Потом переглянулись.
— Как сами? Мама же готовила...
— Яичницу, — сказала Ирина. — Она в сковородке. Но мы её не ели.
— Почему?
— Потому что мы взрослые женщины с собственными предпочтениями к завтраку, — объяснила Ирина таким тоном, который не предполагал продолжения дискуссии.
Евгений посмотрел на Олега. Олег посмотрел на Светлана. Светлана изучала кашу Миши с большим интересом. Олег молча достал яйца из холодильника и начал жарить сам. Евгений встал рядом и тоже начал что-то делать, хотя было непонятно, что именно.
Завтрак прошёл.
Во второй половине утра Евгений объявил, что идёт рыбачить. На реку, там рядом, километра полтора через лес. Олег немедленно встал и сказал «и я», что привело в движение механизм, который Ирина внутренне назвала «снастевой цепочкой».
Братья пошли в кладовку, где оба накануне сложили свои рыболовные вещи.
Первые две минуты всё шло хорошо. Потом:
— Эй, это моя катушка.
— Где?
— Вот эта. Не трогай.
— Я не трогал. Она просто рядом лежала.
— Она моя.
— Олег, я знаю, что твоя. Я просто передвинул.
— Не передвигай мои вещи.
— Я не специально.
— Всё равно.
Ирина сидела на веранде с книгой и слышала этот обмен репликами с предельной чёткостью, потому что кладовка находилась прямо за стеной. Она перевернула страницу.
Потом голоса поднялись на тон.
— Олег, у меня японская блесна была вот здесь, — сказал Евгений, и интонация у слова «японская» была такой, будто речь шла о государственной реликвии.
— Я её не брал.
— А куда она делась?
— Понятия не имею. Может, ты сам переложил.
— Я её сюда положил. Вот сюда. Специально. Это не дешёвая вещь, Олег.
— Я знаю, что не дешёвая, ты говорил раз двадцать.
— Потому что её нельзя трогать без спроса.
— Я не трогал!
— Тогда где она?!
Светлана вышла на веранду и села рядом с Ириной.
— Блесна? — спросила она тихо.
— Японская, — кивнула Ирина.
— Я так и думала, — сказала Светлана и взяла с блюда пирог Галины Ивановны. — С вишней. Хороший.
— Галина Ивановна умеет.
Из кладовки тем временем доносилось:
— Да вот же она, под твоей коробкой лежала! — это Евгений.
— Значит, сама завалилась.
— Вещи сами не заваливаются.
— Всё, нашёл? Нашёл. Идём.
— Я просто говорю, что...
— Жень. Блесна. Нашлась. Идём на реку.
Пауза.
— Идём, — сказал Евгений, но голосом человека, который сказал последнее слово, даже если не сказал.
Женщины переглянулись. Светлана откусила ещё кусок пирога.
— Психология семейных отношений, — сказала Ирина.
— В действии, — добавила Светлана.
Пока мужчины рыбачили, женщины занимались своими делами. Галина Ивановна ходила по дому с видом хозяйки, которая принимает инвентаризацию: трогала занавески, проверяла кладовку, смотрела, как работает плита. Периодически она заходила к Ирине или Светлане и говорила что-нибудь вроде: «А вот здесь я бы поставила шкаф» или «Тут неудобная раковина, надо другую».
— Галина Ивановна, — осторожно сказала Светлана около полудня, — это арендованный дом.
— Я знаю. Но если уж мы переезжаем в своё...
— Мы пока не переезжаем.
— Но если переедем, — не сдавалась Галина Ивановна, — то надо сразу думать, как всё устроить. Кухня должна быть у меня. Я всегда готовлю.
— Мы тоже готовим, — сказала Светлана.
— Ну, готовите, конечно. Но я опытней.
— Галина Ивановна...
— Я не против, Светочка. Просто говорю, что у нас в семье всегда готовила одна хозяйка.
— У вас в семье, — сказала Светлана, выговаривая каждое слово с ювелирной точностью, — было два человека. Нас будет семь.
Галина Ивановна подумала. Потом сказала:
— Ну, значит, я буду руководить.
Светлана посмотрела в окно. За окном было небо, лес и полная тишина, которая в этот момент казалась Светлане чем-то недостижимым.
Ирина в этот момент тихо занималась своими делами в комнате наверху. Она нашла в тумбочке старый журнал и листала его, слушая звуки дома: голос Галины Ивановны снизу, шаги Светланы, возню Миши на ковре. Миша нашёл какую-то деревянную игрушку, оставшуюся от прошлых жильцов, и с серьёзным видом стучал ею по полу. Ирина не мешала.
Она думала о своей квартире. О том, как хорошо знает каждый звук в ней: когда трубы гудят по утрам, когда лифт едет на верхний этаж, когда сосед снизу включает телевизор в девять вечера. Всё это были звуки её дома; она их не замечала, потому что они были привычными и своими. А здесь каждый звук был чужой.
«Тест-драйв», — напомнила она себе и улыбнулась потолку.
Мужчины вернулись с рыбалки около трёх. Евгений нёс садок с тремя некрупными рыбинами и выражение лица у него было такое, будто он принёс трофей со значимых соревнований. Олег нёс снасти и молчал. Судя по молчанию, история с японской блесной ещё не была окончательно закрыта ни с одной из сторон.
— Уху сварим! — объявил Евгений, входя в дом.
— Из трёх рыбок? — уточнила Ирина.
— Уха не в количестве рыбы. Уха в душе.
— Понятно. В душе уха, в кастрюле вода.
— Ирина.
— Варите, Евгений. Я не против.
Уха получилась. Это нужно признать честно: уха получилась хорошей. Евгений колдовал над кастрюлей с видом шеф-повара на финале кулинарного конкурса; Галина Ивановна давала советы из-за его плеча; Олег смотрел телевизор и делал вид, что не слышит, как мать советует брату добавить лавровый лист.
За ухой сидели все вместе, и снова было хорошо. Миша ел хлеб с маслом и смотрел на рыбу в тарелке с нейтральным исследовательским интересом. Галина Ивановна говорила, что в следующий раз нужно брать больше рыбы. Евгений соглашался. Олег молчал. Светлана молчала рядом с Олегом. Ирина пила чай и думала, что первый день, в целом, прошёл на удивление терпимо, что было бы тревожным знаком, если бы она не знала, что именно запланировано на ночь.
Она не знала точно. Но чувствовала, что ночь будет насыщенной.
Это чувство оказалось точным.
В половине первого ночи Ирина проснулась не от звука, а от его отсутствия: сначала был звук, а потом она проснулась и звука уже не было. Потом звук вернулся. Это был Миша.
Миша плакал.
Не громко, не отчаянно; просто ровно и настойчиво, как плачут двухлетние дети, которые проснулись и не понимают, где находятся. Над головой заскрипели половицы; Светлана встала. Плач утих, потом возобновился, потом снова утих.
Евгений пошевелился.
— Миша? — пробормотал он сонно.
— Сплю, — сказала Ирина.
— А, — сказал Евгений и тоже затих.
Прошло минут двадцать. Евгений уже дышал ровно, Ирина тоже почти задремала, когда в дверь их спальни тихонько постучали.
— Жень, — шёпот Светланы из-за двери.
Евгений не пошевелился.
— Женя, — чуть громче.
— М? — это уже Евгений.
— Открой.
Евгений с усилием, как человек, которого подняли со дна морского, сел в кровати. Потом встал. Пошёл к двери. Открыл.
Ирина лежала и смотрела в потолок. Она не оборачивалась, но слышала всё прекрасно.
— Жень, Миша не спит. Я уже два часа с ним хожу. Возьми его.
— Я... Светлань, я при чём?
— При том. Мы же все одна семья, ты сам говорил. Я хочу поспать хотя бы три часа. Олег тоже спит как убитый. Возьми племянника.
Небольшая пауза.
— Светлань, я не умею с маленькими...
— Учись, — сказала Светлана с той абсолютной твёрдостью, которой учат не университеты, а материнство. — Он не кусается. Просто ходи с ним.
Ещё пауза. Потом Ирина услышала звуки передачи ребёнка, тихое «на, держи», сопение Евгения и тихое недовольное всхлипывание Миши, который, судя по всему, тоже не был в восторге от новых обстоятельств.
— Что делать, если он заплачет? — прошептал Евгений.
— Ходи. Просто ходи с ним, он успокоится.
Дверь закрылась. Тишина. Потом по коридору пошли шаги: тяжёлые шаги Евгения и неритмичный звук, который Ирина идентифицировала как попытку мужа ходить тихо, что у него никогда не получалось.
— Ш-ш-ш, Миш, ш-ш-ш, — донёсся голос Евгения.
Миша что-то неразборчиво сказал.
— Что? — переспросил Евгений.
— Заяц, — сказал Миша.
— Заяц... где заяц?
— Вот.
— А, это заяц. Хороший заяц. Ш-ш-ш.
Ирина перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Уголки её рта слегка приподнялись в темноте.
Шаги по коридору продолжались. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Евгений и Миша ходили методично, как часовые на посту, только часовые обычно знают, зачем они там стоят, а Евгений, судя по периодическим вздохам, уже не был уверен.
— Миш, ты спишь? — спросил Евгений примерно через полчаса.
— Нет, — бодро ответил Миша.
— А почему?
— Не знаю.
— Понятно.
Они ходили ещё.
В какой-то момент шаги переместились на лестницу, потом вниз, потом, судя по звукам, Евгений вышел на веранду. Там было тихо. Ирина прислушалась; ничего. Видимо, на свежем воздухе дело пошло лучше.
Около четырёх часов ночи Евгений вернулся в спальню. Он двигался медленно и осторожно, как человек, который хочет лечь, но боится, что кровать скрипнет. Кровать скрипнула. Евгений лёг. Ирина не пошевелилась.
Утром, в воскресенье, Евгений вышел на кухню с тёмными кругами под глазами и общим видом человека, который провёл ночь не так, как планировал. Галина Ивановна уже стояла у плиты; было восемь утра, и она была совершенно бодрой, что само по себе было несправедливостью природы.
— Сынок, ты что такой? — спросила она.
— Я с Мишей ходил, — объяснил Евгений.
— А, — сказала Галина Ивановна. — Я слышала. Ты хорошо ходил.
— Три часа, — сказал Евгений.
— Ничего страшного. Вы, молодые, привыкнете.
Евгений посмотрел на мать, потом на кофеварку, потом снова на мать. Молча включил кофеварку.
Олег спустился около девяти, вполне выспавшийся и расслабленный. Евгений смотрел на него с видом человека, у которого есть претензии, но он ещё не сформулировал какие.
— Доброе утро, — сказал Олег.
— Тебе, может, и доброе, — сказал Евгений.
— А тебе нет?
— Я племянника твоего всю ночь носил.
— А, Миша не спал? — Олег налил себе чай с таким спокойствием, которое могло быть искренним, а могло быть притворным; разница была неразличима. — Он иногда так. Ничего, привыкнешь.
— Привыкну? — голос Евгения поднялся на полтона.
— Ну, если будем вместе жить, — рассудительно сказал Олег, — то по очереди. Это же логично. Одна большая семья, как ты говоришь.
Евгений открыл рот. Закрыл. Посмотрел в окно.
— Логично, — сказал он через паузу, голосом немного другого качества, чем прежде.
Ирина стояла у окна с чашкой чая и наблюдала за братьями. В её глазах не было ничего, кроме спокойного, ровного внимания.
Около десяти Светлана поймала Ирину на лестнице.
— Ну что, — шёпотом сказала она, — пора?
Ирина посмотрела на Светлану. Та была серьёзна; точнее, она изображала серьёзность с таким мастерством, что под ней читалось подавленное веселье.
— Пора, — кивнула Ирина.
— Повод?
— Сковородка.
— Идеально.
Они немного постояли на лестнице, настраиваясь. Потом Ирина пошла на кухню. Светлана подождала минуту и пошла следом.
На кухне была Галина Ивановна, которая мыла посуду. Кастрюля стояла у раковины, чисто вымытая. Сковородка стояла рядом, немытая; на ней остался жир от утренней яичницы Галины Ивановны.
— Галина Ивановна, — сказала Ирина, беря сковородку и демонстрируя её свекрови, — вы мыли посуду?
— Мыла, — сказала Галина Ивановна.
— А сковородка?
— Это моя сковородка, я её потом помою.
— Это арендованная сковородка, — сказала Ирина. — И она стоит немытой.
— Ирочка, ты придираешься.
— Я не придираюсь. Я говорю о порядке.
— Порядок будет, я сказала же.
В этот момент вошла Светлана. Она сразу увидела сковородку. Лицо её изменилось.
— Это что? — спросила она.
— Немытая сковородка, — сказала Ирина.
— Галина Ивановна, вы обещали убрать за собой.
— Светочка, я уберу...
— Вы говорили, что возьмёте на себя кухню, — сказал Светлана. — Если берёте на себя, то убирайте полностью.
— Я уберу!
— Когда? Это уже стоит час!
— Одна минута! — голос Галины Ивановны поднялся. — Что за срочность, Светлана?
— Потому что на этой кухне ещё три человека, — Светлана взяла сковородку из рук Ирины и поставила её обратно на плиту с таким звуком, что Миша, игравший в гостиной, поднял голову. — И мы не собираемся работать за вами!
— Никто вас и не просит работать!
— Тогда делайте сами то, что взяли на себя!
— Я делаю! Я всё утро делаю! Одна! — Галина Ивановна взяла тарелку со стола и поставила её в раковину с хлопком, который был не то что бы агрессивным, но весьма убедительным. — Вы даже спасибо не сказали за пироги!
— Спасибо за пироги, — сказала Ирина голосом, который никак не мог быть расценён как благодарный. — Но пироги это одно, а немытая сковородка это другое.
— Ирина! — Галина Ивановна повернулась к ней. — Ты всегда придираешься!
— Я никогда не придираюсь! — ответила Ирина, поднимая голос ровно на одну ступень выше нейтрального. — Я прошу соблюдать элементарный порядок!
— Это не порядок, это придирки!
— Это ПОРЯДОК!
Светлана взяла большую крышку от кастрюли и поставила её на плиту рядом со сковородкой. Звук получился впечатляющим. Галина Ивановна вздрогнула.
— Вы понимаете, — сказала Светлана звенящим голосом, — что так нельзя жить?! Что это невозможно?!
— Это невозможно потому, что вы не хотите договариваться! — парировала Галина Ивановна.
— Договариваться? Мы только и делаем, что договариваемся! — Ирина взяла стакан, поставила его на стол с таким же звуком. — Мы всё утро договаривались! По поводу завтрака! По поводу каши! По поводу того, кто варит, кто моет, кто убирает!
— Обычная семья так и живёт!
— Обычная семья знает, где граница между своим и чужим! — Светлана снова взяла крышку.
— Светлана, не грохоти!
— Я не грохочу, я готовлю!
— Что ты готовишь?! Тут ничего нет!
— ТАМ ЕСТЬ НЕМЫТАЯ СКОВОРОДКА!
Всё это происходило с нарастающим шумом; гремела посуда, повышались голоса. Ирина и Светлана не сговаривались о деталях: просто каждая чувствовала момент и подхватывала. Получалось натурально и убедительно.
Из гостиной донёсся звук включённого телевизора: это Олег, судя по всему, решил, что не слышать происходящего будет стратегически верным решением. Потом телевизор умолк. Потом послышался звук входной двери.
Ирина краем глаза заметила, как в окне мелькнула спина Олега, идущего к машине.
«Хорошо», — отметила она.
Галина Ивановна стояла у раковины, держа губку и глядя на невесток с видом человека, который не понимает, как спокойное утро превратилось в военный совет.
— Я не знаю, что с вами происходит, — сказала она наконец.
— С нами ничего не происходит, — ответила Ирина. — С нами происходит быт.
— Везите меня на электричку, — сказала Галина Ивановна.
— Галина Ивановна...
— Везите. Я не буду здесь. Я домой хочу.
Ирина посмотрела на Светлану. Светлана поставила крышку обратно на плиту, на этот раз тихо.
Евгений всё это время сидел за столом в гостиной. Он не вошёл на кухню, когда началось, и не ушёл, когда продолжалось. Просто сидел. Ирина, проходя мимо, видела его лицо.
Лицо было серым.
Под глазами темнели круги после ночи с Мишей. Уголки рта чуть опустились. Он смотрел в стол с видом человека, у которого была идея, а теперь её нет, и пустое место идеи ощущается как что-то физическое.
— Жень, — сказала Ирина, останавливаясь.
— Угу, — ответил Евгений.
— Мама просит на электричку.
— Я слышал.
Он поднялся, взял ключи от машины и пошёл к двери. Никакого «я говорил» от Ирины не последовало. Она проводила его взглядом и пошла помочь Светлане уложить вещи.
Сборы были быстрыми. Миша спал в автокресле, намотав зайца на кулак. Олег грузил вещи в машину молча; судя по тому, как аккуратно и старательно он складывал сумки, ему было нужно занять руки. Евгений отвёз Галину Ивановну на электричку; она уезжала с пирогами (треть осталась) и с видом человека, который ни в чём не виноват, но всё равно обижен, причём не поймёшь, на кого именно.
— Ладно, до свидания, мама, — сказал Евгений на платформе.
— До свидания, сынок, — сказала Галина Ивановна, пряча в пакет последний пирог. — Ты подумай всё-таки насчёт дома.
— Подумаю.
— Хорошее это дело, — сказала Галина Ивановна. — Когда все вместе.
Евгений посмотрел на мать. Потом на платформу. Потом снова на мать.
— Подумаю, — повторил он.
Электричка ушла. Евгений постоял на платформе ещё минуту, глядя вслед.
Обратно в город ехали двумя машинами. Евгений вёл молча. Ирина смотрела в окно; за окном был лес, потом поля, потом снова лес, потом начались дачи, потом пошли первые городские кварталы.
— Хорошо съездили, — сказала Ирина.
Евгений не ответил.
— Рыбалка была хорошей, — добавила Ирина.
— Угу.
— Уха получилась отличная.
— Угу.
— И первый вечер был приятным.
Евгений покосился на неё. В этом взгляде было что-то от человека, который подозревает, что его разыгрывают, но не может поймать момент, когда именно это произошло.
— Ира, — сказал он.
— Да?
— Ты всё это как-то... спокойно.
— А чего нервничать? — Ирина пожала плечами. — Мы съездили, посмотрели, как это бывает. Полезный опыт.
— Полезный?
— Очень. Я теперь лучше понимаю, что такое совместное проживание с родственниками.
Евгений посмотрел на дорогу. Помолчал.
— Я тоже теперь понимаю.
— Вот и хорошо.
Снова тишина. Проехали мост. Евгений остановился на светофоре.
— Слушай, — сказал он, глядя в лобовое стекло, — а ты помнишь, как мы с тобой в прошлом году ездили на море?
— Помню.
— И как мы жили вдвоём в маленьком номере, и нас это устраивало.
— Устраивало.
— Там не было никакой... семьи вокруг.
— Не было.
Светофор переключился. Евгений тронул машину.
— Ира, — сказал он осторожно.
— Да?
— Ты как сейчас? Насчёт... идеи.
Пауза. Ирина сделала паузу именно такой длины, чтобы она звучала как раздумье.
— Я? — сказала она. — Я, знаешь, поменяла мнение.
Евгений медленно повернул голову.
— Правда?
— Правда. — Ирина улыбнулась: спокойно, тепло, совершенно искренне. — Я думаю, что твоя идея хорошая. Серьёзная идея. Это важно для семьи. Особенно после этих выходных; вижу, что все умеют договариваться, и Галина Ивановна активная, и Олег рядом... Знаешь, дорогой, я завтра же риелтору позвоню.
Евгений смотрел на жену.
Примерно четыре секунды он смотрел на неё, и за эти четыре секунды по его лицу прошло несколько слоёв выражений: сначала удивление, потом что-то похожее на радость, потом сомнение, потом ещё одно, более глубокое сомнение, потом что-то, что можно было бы описать как встречу с собственной памятью.
Память была свежей. Минута с блесной. Три часа с Мишей. Сковородка. Лицо матери на платформе. Спина Олега у машины.
— Подожди, — сказал Евгений.
— Что?
— Не надо риелтору.
— Но ты же сам...
— Не надо, — повторил он. — Подожди.
Он достал телефон одной рукой, придерживая руль другой, что было, строго говоря, нарушением правил, но в данный момент он об этом не думал. Набрал номер.
— Алло, Олег. Слушай... да... слушай, по дому отбой. Ага. Нет, всё нормально, просто... нет, не объясняю. Отбой. Да. Пока.
Убрал телефон. Помолчал.
— Жень, — сказала Ирина осторожно, — а что случилось?
— Ничего. — Евгений смотрел на дорогу. — Я просто подумал. Мы хорошо живём, Ир. Вдвоём. Мне нравится. Наша квартира, наш порядок... пусть небольшая, зато своя.
— Скворечня, — вспомнила Ирина.
— Что?
— Ты сам её так называл. Стойло.
— Я не то имел в виду. — Евгений чуть поморщился. — Хорошая квартира. Я люблю нашу квартиру.
— Я тоже, — сказала Ирина.
— И никуда её продавать не надо.
— Хорошо.
— Хорошо, — повторил Евгений, как будто закрепляя решение.
Они въехали на свою улицу. Знакомые дома, знакомый двор, знакомое место у подъезда, которое Евгений обычно занимал первым и которое сейчас, по счастью, оказалось свободным.
Он припарковал машину, выключил двигатель. Несколько секунд они сидели молча.
— Ир, — сказал Евгений вдруг.
— Да?
— Ты не радуешься как-то. Что я передумал.
— Радуюсь, — сказала Ирина.
— Не видно.
— Я внутренне радуюсь, — объяснила она. — Я сдержанный человек.
Евгений посмотрел на неё. Ирина смотрела прямо перед собой с лицом, на котором не было ничего, кроме спокойного, ровного удовлетворения. Такое лицо бывает у людей, которые знали ответ задолго до того, как был задан вопрос.
— Пойдём домой, — сказала она.
Они вошли в подъезд. Лифт, девятый этаж, дверь с кодовым замком, которую Евгений по привычке немного поддёргивал перед тем, как набрать код. В квартире было тихо. Пахло деревом паркета и немного кофе от утра пятницы, когда они ещё не уезжали.
Ирина поставила сумку в прихожей. Сняла куртку. Прошла на кухню, налила воду в чайник.
Евгений стоял в дверях кухни и смотрел на неё.
— Ир, — сказал он.
— Угу.
— Слушай... эта идея с тест-драйвом. Чья она была?
Ирина включила чайник. Подождала, пока он загудит. Достала две кружки.
— Понятия не имею, о чём ты, — сказала она.
— Ира.
— Чай будешь?
— Ира.
Она обернулась. Посмотрела на него спокойно и немного насмешливо, как смотрит человек, которого не поймали, потому что он изначально и не прятался, а просто стоял немного в стороне.
— Только попробуй, — прошептал Евгений, берясь за подушку, которую обнаружил на диване за его спиной.
— Что попробую?
— Риелтора. Только попробуй позвонить.
— Я же сказала, что не буду.
— Скажи ещё раз.
— Не буду. — Ирина налила кипяток в кружки. — Куда нам переезжать? У нас тут всё своё. Тихо. Порядок.
— Вот именно, — сказал Евгений и прижал подушку к лицу.
Не потому что ему было плохо. А потому что в подушке можно было спрятать лицо человека, который только что понял что-то, что понимать несколько поздновато, но лучше поздно, чем никогда.
Ирина поставила кружку на его сторону стола.
За окном шумел город, знакомый, немного нервный, совершенно родной. Девятый этаж, два окна, паркет, который немного скрипит у порога, трубы, которые гудят по утрам, сосед снизу с его девятичасовым телевизором.
Личное пространство в семье: вещь невидимая, пока она есть, и очень отчётливая, когда её нет.
Евгений опустил подушку, взял кружку, сделал глоток.
— Хороший чай, — сказал он.
— Ты сам покупал, — ответила Ирина.
— Вот видишь. У нас тут всё своё.
— Вижу.
Они сидели на кухне вдвоём. За окном стемнело чуть раньше, чем обычно в это время года. Или просто так казалось после двух дней под открытым небом.
Через три дня Евгений позвонил Олегу по другому поводу, и они разговаривали минут сорок о работе, о рыбалке, о том, что надо бы съездить ещё раз когда-нибудь. О доме не сказали ни слова. Ни тот, ни другой.
Галина Ивановна позвонила в среду.
— Ирочка, — сказала она, — как вы там?
— Хорошо, Галина Ивановна. Как вы?
— Я дома. Хорошо дома. Тихо. Знаешь, я подумала: мне хрущёвка нравится. Мне там всё знакомо.
— Я понимаю.
— Ты скажи Жене, что я не обижаюсь. Просто выходные были... насыщенные.
— Скажу.
— И передай Светлане, что рецепт пирога с вишней я запишу. Она спрашивала.
— Передам.
— Ладно. Целую вас.
— И вас, Галина Ивановна.
Ирина положила трубку и некоторое время смотрела в окно. Солнце светило на уровне девятого этажа, прямо в стекло, и в квартире было светло, тепло и абсолютно тихо.
Психология семейных отношений устроена так, что самые важные выводы в ней никогда не произносятся вслух. Их не говорят, не записывают и не объясняют друг другу. Они просто оседают где-то в промежутке между завтраком и вечерним чаем, между звуком чужих шагов за стеной и звуком собственного холодильника в собственной кухне.
Ирина убрала телефон. Поставила чайник. Открыла окно.
Снизу донёсся городской шум: машины, голоса, где-то ребёнок на детской площадке. Всё это было далеко, отдельно, за стеклом, и Ирина могла его закрыть в любой момент.
Это было важно.
Евгений в тот вечер смотрел телевизор. Потом они ужинали. Потом он мыл посуду, что делал всегда и что никогда не становилось поводом для обсуждения, потому что это было их привычкой, их двоих, выработанной за двадцать лет.
Семейные ссоры на бытовой почве редко случаются там, где есть своё пространство и понятные правила. Зато они случаются там, где пространство делится внезапно, правила смешиваются, а каждый считает своё привычное правильным.
Евгений об этом не думал. Или думал, но не называл словами.
Ирина думала. Но тоже не называла.
— Слушай, — сказал Евгений в пятницу, когда они убирались перед выходными.
— Слушаю.
— А если мы в следующем году на море поедем? Вдвоём? Как в тот раз.
— Можно, — сказала Ирина.
— Без семьи.
— Разумно.
— Просто вдвоём. Отдохнуть.
— Хорошая идея, Евгений.
— Да? — он немного удивился. — Ты быстро согласилась.
— Это потому что хорошая идея, — объяснила Ирина.
Евгений кивнул. Потом снова начал убирать. Потом остановился.
— Ир.
— Да.
— Это... насчёт дома. Я правда думал, что будет хорошо.
— Я знаю.
— Просто казалось, что...
— Евгений, — Ирина отложила тряпку и посмотрела на него, — всё хорошо. Правда. Идеи бывают разные. Некоторые приживаются, некоторые нет.
— Эта не прижилась.
— Эта не прижилась.
Он кивнул. Что-то в его плечах чуть опустилось, не от огорчения, а от того, что напряжение, которое он, оказывается, держал, наконец отпустило.
— Зато уха была хорошая, — сказал он.
— Отличная, — согласилась Ирина.
— И первый вечер был ничего.
— Был ничего.
— Ладно. — Евгений взял швабру. — Идея была глупая. Не говори никому.
Ирина взяла тряпку обратно.
— Никому, — сказала она.
И в уголках её глаз на секунду что-то блеснуло; не слеза, не смех, а что-то среднее, то самое, что бывает у людей, когда они думают одно, а вслух говорят другое, и оба знают об этом, и оба молчат, и этого вполне достаточно.
Родовое гнездо осталось мечтой. Мечты, которые остаются мечтами, иногда берегут больше, чем мечты, которые становятся реальностью.
Но это уже никто вслух не произносил.
Миша, кстати, к следующей субботе нашёл второго зайца; тот обнаружился за диваном. Теперь у него было два зайца, и он был доволен жизнью с той невозмутимой основательностью, которая есть только у двухлетних детей и у очень мудрых старцев.
Про зайца никто не знал, кроме самого Миши.
Он и не говорил.
— Знаешь, дорогой, я завтра же риелтору позвоню, — улыбнулась Ирина, ставя на стол его кружку с чаем.
— Только попробуй, — прошептал Евгений, прижимая подушку к лицу.