— Ты что, пожалела персик для гостей? — Марат произнёс это не громко, почти лениво, не поднимая глаз от телефона. Он сидел на кухне в одних шортах, широко расставив локти, и вся его поза говорила о том, что он здесь давно и уходить не собирается.
Лидия Петровна стояла у мойки и мыла посуду. Она не сразу поняла, к кому он обращается. Потом поняла. Три персика она купила утром, по дороге на рынок, взяла ровно три. Один себе, один Лене, один ему. Всё честно.
— Персиков было три, — сказала она, не оборачиваясь. — Именно столько я и купила.
— Три на троих. — Он повторил это с такой интонацией, будто объяснял что-то очевидное человеку, который не совсем соображает. — Я думал, у тебя запас.
— Запаса нет. Завтра куплю ещё.
Лена в этот момент вошла с балкона, прижимая к уху телефон, сделала рукой успокаивающий жест, словно именно она тут была главной и именно ей надо было всех помирить, и снова вышла. Разговор свернулся сам собой. Но что-то после него осталось в воздухе, в кухне, в этом утреннем свете, который падал через незанавешенное окно.
Они приехали четыре дня назад.
Лидия Петровна ждала Лену. Именно Лену, одну. Они договорились ещё в марте: Лена приедет на две недели, они побудут вместе, поговорят, сходят на море, посидят на балконе с бокалом красного, как делали это раньше, когда были моложе и когда всё ещё казалось возможным. Они не виделись пять лет. Пять лет переписки, голосовых сообщений, фотографий из чужих отпусков. Лидия Петровна скучала. Она не говорила об этом вслух, но скучала по-настоящему, как скучают по чему-то, что уже невозможно вернуть, но всё равно хочется.
Квартира её была небольшая, двухкомнатная, в пятиэтажке на тихой улице. Окна смотрели во двор, где росли старые акации. Летом через открытую форточку тянуло их запахом. Лидия Петровна жила здесь двадцать три года, знала каждую половицу, каждый скрип, каждый изъян. Перед приездом Лены она вымыла всё, что можно было вымыть, постирала шторы, купила новое постельное бельё в гостевую комнату. Постельное бельё. Две наволочки, пододеяльник и простыня, цвет слоновой кости, она выбирала долго, в «Магнолии» на углу, перебирала упаковки и представляла, как Лена войдёт в комнату, увидит аккуратно застеленную кровать и скажет что-нибудь доброе.
Лена позвонила за два часа до поезда.
— Лида, ты только не расстраивайся, — начала она таким тоном, каким обычно говорят что-то, от чего точно расстроишься. — Я тут не одна еду. Марат со мной. Я не могла его не взять, понимаешь, у него там ситуация, ему надо отдохнуть, он столько работает. Ты же не против?
Лидия Петровна стояла посреди только что вымытой кухни и молчала секунду дольше, чем нужно.
— Лена, у меня двухкомнатная квартира.
— Ну и хорошо! Одна комната вам, одна нам. Мы ж не чужие.
— Нам. Мне то есть.
— Лида, ну брось. Это же на две недели всего. Мы не будем мешать.
Это была неправда. Но Лидия Петровна тогда ещё не знала этого точно. Она только чувствовала что-то, что не имело названия, что-то похожее на то ощущение, когда видишь маленькую трещину в стене и не знаешь, насколько она глубокая.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Приезжайте.
Они приехали вечером. Марат первым вошёл в квартиру. Не здороваясь, не оглядываясь, прошёл по коридору, заглянул в обе комнаты, вернулся в прихожую и сказал:
— Душ есть?
— Есть. Вторая дверь налево.
— Бойлер?
— Бойлер.
Он кивнул, как будто это всё, что ему было нужно знать, поставил сумку в угол и пошёл в ванную. Лена обняла Лидию Петровну, крепко, как обнимают после долгой разлуки, и это объятие было настоящим, тёплым, Лидия Петровна почувствовала его сквозь всё остальное, и на секунду всё показалось нормальным.
— Как хорошо, что мы наконец приехали, — сказала Лена, держа её за руки и глядя в лицо. — Я так соскучилась, Лида. Так соскучилась.
— Я тоже, — ответила та, и это было правдой.
Они прошли на кухню. Лидия Петровна поставила чайник, достала печенье, порезала сыр. Разговаривали о дороге, о поезде, о том, что в вагоне было жарко и кондиционер почти не работал. Через полчаса из ванной вышел Марат. Мокрые волосы, полотенце на плечах. Чужое полотенце. Лидия Петровна не сразу поняла, что это её полотенце из ванной, большое, махровое, голубое. Оно висело на крючке, и Марат взял его как своё.
— Чай есть нормальный? Не пакетиковый? — спросил он, садясь за стол.
— Есть, — сказала Лидия Петровна.
— Хорошо. Заваривай покрепче. И без сахара.
Лена в этот момент смотрела в окно и делала вид, что не слышит.
Первая ночь прошла тихо. Утром Лидия Петровна встала в половине седьмого, как всегда: работа начиналась в восемь, школа была в пятнадцати минутах пешком. Она старалась не шуметь, ходила на цыпочках, почти не включала воду. Перед уходом заглянула на кухню: на столе стояла открытая пачка печенья, половина рассыпана, рядом чашка с остатками чая. Лидия Петровна убрала, вымыла чашку, закрыла печенье. Ничего особенного. Гости есть гости.
На работе она думала о Лене. О том, как будет хорошо вечером, когда они наконец посидят нормально, поговорят по-настоящему. Столько всего накопилось за эти пять лет. Столько всего, о чём не скажешь голосовым сообщением.
Вернулась она в половине шестого. Из прихожей услышала громкий голос Марата. Он говорил по телефону, стоя на балконе. Слов было не разобрать, но тон был недовольный, быстрый, с паузами, когда он, очевидно, слушал то, что ему не нравилось. Лена сидела в комнате с книгой, но не читала, просто держала книгу.
— Как день? — спросила Лидия Петровна.
— Нормально. На море ходили. Марату не понравилось.
— Не понравилось море?
— Говорит, галька. Ждал песок.
— Здесь везде галька. Это же Черноморское побережье.
— Ну вот. — Лена пожала плечами таким образом, каким обычно говорят: я-то понимаю, но что с него возьмёшь.
Лидия Петровна пошла на кухню. В холодильнике не хватало кефира. Кефир она покупала два дня назад, большую бутылку. Кефира не было. Был пустой пакет, аккуратно сложенный, и поставленный обратно в холодильник. Пустой пакет. Она взяла его, повернула в руках и положила на стол.
— Лена, — позвала она.
— А?
— Вы кефир допили?
— Ой, наверное, Марат. Он любит кефир. Ты купи ещё, ладно? Мы потом посчитаемся.
«Потом посчитаемся». Это было второй раз за два дня. Первый раз Лена сказала так в магазине, когда Лидия Петровна взяла сыр и помидоры. «Я потом переведу, у меня телефон садится». Телефон зарядился уже через час, но деньги так и не перевела.
Лидия Петровна поставила чайник. Достала из шкафчика то, что оставалось: гречка, банка с горошком, яйца. Подумала, что завтра надо зайти в «Магнолию» после работы. И за кефиром, и за персиками, и вообще.
Ужин получился нормальным. Они сидели втроём. Марат ел молча, потом сказал, что гречка безвкусная, надо было положить больше масла. Лидия Петровна не ответила. Лена рассказывала что-то про соседей, про то, как у них там всё изменилось в последние годы, про старый завод, который снесли. Лидия Петровна слушала и понимала, что ждала другого разговора. Того самого, за которым и звала. Но с Маратом за столом этого разговора не получалось.
После ужина он ушёл смотреть что-то на телефоне. Лена начала мыть посуду, но потом остановилась, сказала «Ой, голова болит», положила тарелку и ушла. Лидия Петровна домыла за всеми сама.
На третий день она нашла в ванной пустой флакон геля для душа. «Морская свежесть», 400 мл, она купила его десять дней назад. Флакон стоял в углу полки, уже ополоснутый, как будто специально. Остатков не было. Она взяла новый из-под раковины, запасной, поставила на полку и закрыла шкафчик.
В тот же день закончились капсулы для стирки. «Чистый дом», упаковка на двадцать стирок. Она брала их в начале июня. Уже третья неделя июня. Она пересчитала: сама стирала три раза. Капсул оставалось шесть. Теперь не было ни одной. Упаковка лежала на стиральной машине, пустая.
— Лена, — сказала она вечером, аккуратно, без раздражения. — Ты стирала?
— Марат попросил рубашки. Там три рубашки и ещё его шорты. Я запустила машину два раза. Ты не против?
— Нет, не против. Просто закончились капсулы.
— Ой. Ну купи ещё, а? Я тебе переведу.
Вечером Лидия Петровна достала тетрадь в клеточку, старую, в которой иногда записывала покупки. Написала столбик. Кефир. Гель для душа. Капсулы. Персики (две упаковки). Хлеб (ела она одна, гости брали и не считали). Колбаса, которую Марат нарезал утром и съел сам. Итого выходило что-то около восьмисот рублей. Она закрыла тетрадь и убрала в ящик.
Деньги как деньги. Но дело было не только в них.
На четвёртый день, в пятницу, она работала до трёх. Пятница в школе была короткой, летние часы. Она купила в «Магнолии» всё, что нужно, дошла до дома, поднялась на свой четвёртый этаж, открыла дверь.
Из гостевой комнаты слышался голос Марата. Он говорил по телефону. Громко. Она прошла в прихожую, поставила сумку. Потом услышала, что голос идёт не из гостевой, а из её спальни. Она открыла дверь своей спальни.
Марат лежал на её кровати. На её свежезастеленной кровати, в тех самых уличных шортах, в которых ходил на пляж. Лежал на покрывале, поверх, закинув руки за голову, телефон держал над лицом. На тумбочке рядом лежал персик. Уже надкушенный. Сок успел натечь на покрывало, оставив тёмное пятно.
Лена сидела на пуфике у окна и смотрела в телефон.
Лидия Петровна не закричала. Она стояла в дверях и смотрела на это.
— Марат, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным. — Встань с кровати.
Он не сразу оторвал взгляд от телефона. Потом посмотрел.
— Чего?
— Встань с кровати. Это моя спальня.
— Да ладно, — он потянулся. — Мы просто отдыхаем.
— В гостевой есть кровать. Иди туда.
— Лида. — Лена наконец подняла голову. — Ну зачем так? Мы просто легли на минутку, там душно.
— Здесь тоже душно. Вставай, Марат.
Он сел, медленно, с таким видом, как будто делал ей одолжение. Взял персик, дожевал прямо там, сидя на её постели. Лидия Петровна смотрела на пятно.
— И персик на тумбочку не клади, — сказала она.
— Слушай, ну ты прямо как музейный смотритель, — сказал Марат. Он встал, взял телефон и вышел, не глядя на неё.
Лена осталась сидеть.
— Ты слышала? — спросила Лидия Петровна.
— Лида, он устал. Он плохо себя чувствует. Ты не могла бы...
— Что именно я не могла бы?
— Ну вот так. Без этого тона.
— У меня нет тона. Я просто прошу не лежать на моей кровати в уличной одежде.
— Ты всегда такая была. Мелочная.
Лидия Петровна посмотрела на неё. Лена не смотрела в ответ. Снова уткнулась в телефон.
— Хорошо, — сказала Лидия Петровна. — Хорошо.
Она взяла покрывало, аккуратно сняла его с кровати и унесла в ванную. Замочила. Пятно от персика было большое, круглое, с разводами.
Тем вечером они почти не разговаривали. Марат ел суп, который Лидия Петровна сварила ещё вчера, и говорил, что мало соли. Лена помешивала ложкой в тарелке и изредка кивала, когда он что-то говорил. Лидия Петровна ела быстро, убрала свою тарелку и вышла на балкон.
Там было хорошо. Тихо. Акации во дворе качали ветками, внизу ходили люди с пляжными сумками. Вечер был тёплый, такой, ради которого приезжают сюда. Она стояла, облокотившись на перила, и думала о том, что Лена приехала пять дней назад, а они за всё это время ни разу не поговорили по-настоящему. Ни разу.
Вернувшись в комнату, она прошла мимо полки в прихожей. На полке всегда стоял флакон «Вечернего Сада». Маленький, тёмно-зелёный, с золотой крышкой. Она купила его три года назад, потратила премию, часть премии, ту её часть, что не ушла на зубного. Духи пахли тёплыми цветами и чем-то ещё, чего она не могла описать словами, но что ей нравилось. Она берегла их. Надевала только по праздникам. К Новому году. К Восьмому марта. На выпускной в школе.
Флакон стоял на месте. Она прошла мимо, не взяв, просто посмотрела.
На пятый день Лидия Петровна встала рано и пошла на рынок. Взяла помидоры, огурцы, зелень, и да, персики. Четыре штуки. По одному на человека и один лишний, просто так. Вернулась, положила в вазу на кухне. Марат ещё спал. Было половина десятого.
— Лена, — сказала она тихо, чтобы не разбудить его. — Пойдём на море. Сами. Как раньше.
Лена посмотрела на дверь гостевой комнаты.
— Марат обидится.
— Мы вернёмся через два часа.
— Он встанет, а нас нет. Он не любит, когда его одного оставляют.
— Лена. Ему сорок пять лет.
— Ну, Лида. Ты не понимаешь.
Лидия Петровна налила себе кофе. Молча. Лена взяла с вазы персик, откусила, прожевала.
— Он хороший человек, ты просто его не знаешь ещё. Вот он освоится.
— Четыре дня прошло.
— Ну значит, не освоился ещё.
Они выпили кофе в тишине. Это не была та тишина, в которой хорошо. Это была другая.
В начале одиннадцатого Марат вышел из комнаты. Зевнул, почесал затылок, взял персик из вазы и пошёл в ванную. Через двадцать минут оттуда послышался шум душа. Лидия Петровна знала, что горячая вода в бойлере кончится где-то на тридцатой минуте. До неё дойдёт холодная. Она хотела помыться с утра.
Она подождала, пока он выйдет. Потом зашла в ванную. Горячей воды не было. Она вымылась холодной, не жалуясь. Вернулась на кухню, взяла с полки сломанную расчёску. Вот это было удивительно. Расчёска была сломана пополам. Она лежала рядом со стаканом с её расчёстками. Откуда взялась сломанная, кто сломал, когда, и почему положили обратно, а не выбросили.
Она положила сломанную расчёску на стол. Ничего не сказала.
На шестой день они всё-таки пошли на море втроём. Это была идея Марата. Он встал в одиннадцать, позавтракал тем, что Лидия Петровна уже приготовила и убрала, потребовал подогреть, съел, и сказал:
— Ну что, на пляж идём или нет?
Пляж был в двадцати минутах ходьбы. Лидия Петровна взяла полотенце, крем, книгу. Марат взял рюкзак с едой. Там была еда из её холодильника: два помидора, сыр, хлеб, яблоко. Она видела, как он собирал это, не спрашивая.
На пляже он немедленно занял лучшее место, разложил вещи, пожаловался на гальку и лёг загорать. Через час сказал, что хочет кукурузу. Лена сбегала купить. Принесла две штуки. Марат взял обе.
— Она же тебе одну брала, — сказала Лидия Петровна.
Лена покачала головой: всё нормально, не надо.
Лидия Петровна смотрела на море. Море было таким же, каким всегда. Синим и немного зелёным у берега, с белыми полосками там, где волна разбивалась о камни. Она знала это море двадцать три года. Ходила сюда летом одна, с книгой, иногда с соседкой Тамарой Ивановной, иногда ни с кем. Море её не раздражало никогда.
Рядом лежал Марат и жевал кукурузу.
Через некоторое время он сказал:
— Слушай, тут нет нормальных ресторанов, что ли? Всё эти шашлычные.
— Есть хорошее кафе на набережной, — сказала Лидия Петровна.
— Дорого, наверное.
— Средне.
— Ты нас туда сводишь?
Она посмотрела на него.
— Я работаю бухгалтером в школе, — сказала она ровно. — У меня небольшая зарплата.
— Ну и что? Ты же хозяйка. Принимаешь гостей.
— Я принимаю гостей у себя дома. Это уже есть. — Она отвернулась к морю.
Лена тихо кашлянула.
Домой шли молча. Лидия Петровна думала о том, как говорит в таких случаях психология отношений, что есть люди, которые просто берут, и берут, и берут, и при этом не замечают, что берут. Или замечают, но им всё равно. Она думала об этом абстрактно, как будто это не про неё.
Вечером они ели жареную картошку. Марат сказал, что картошка немного пригорела. Лена сказала ему потихоньку: «Не надо», но он её не слышал или сделал вид, что не слышит.
— Я умею жарить картошку, — сказала Лидия Петровна. — Двадцать лет жарю.
— Да я не спорю. Просто немного пригорела, это факт.
— Мне нравится такая.
Они помолчали.
— Марат, — сказала Лена. — Тут жара. Она устала.
— Я не устала, — сказала Лидия Петровна.
Она и правда не устала. Она просто чувствовала что-то вроде усталости, только другое. Как будто резинка, которую тянут-тянут, а она держится.
На седьмой день она вернулась с работы в четыре. Обычно приходила в шесть, но в этот день был конец квартала, она закрыла всё раньше и пошла домой. Дверь открыла своим ключом.
В прихожей стояли чужие сланцы, мокрые, оставили мокрые следы на её светлом коврике. Из комнаты слышалось что-то по телевизору, она не сразу поняла, что из её комнаты. Из спальни.
Она прошла по коридору. Дверь спальни была приоткрыта.
Марат лежал на её кровати. Опять. Снова в шортах. Поверх свежего покрывала, которое она перестелила утром. На тумбочке лежал персик, надкушенный. Сок снова натёк на покрывало. Он держал телефон над лицом и что-то смотрел.
Лена сидела на пуфике. Смотрела в свой телефон.
Лидия Петровна остановилась в дверях. Она смотрела на это несколько секунд. На пятно от персика. На мокрые следы. На чужого человека, который лежал на её кровати в её спальне, в её квартире, где она жила двадцать три года.
Внутри что-то сдвинулось. Не резко. Медленно, как сдвигается что-то тяжёлое, когда его наконец тронули с места.
— Марат, встань с кровати, — сказала она. Голос был спокойным. Совсем.
Он поднял взгляд.
— Опять?
— Встань с кровати.
— Слушай, ну что ты как...
— Встань.
Лена опустила телефон. Посмотрела на подругу.
— Лида, ну что за принципиальность? Мы просто...
— Встань. — Лидия Петровна снова обратилась к Марату. Только к нему.
Он сел. Медленно, с видом человека, которого незаслуженно обидели. Взял персик, встал.
— Нервная, — сказал он, не ей, а в пространство.
— Марат. — Голос Лидии Петровны был тихим и ровным. — Я не звала вас вдвоём.
— Что?
— Я звала Лену. Одну. Ты приехал без приглашения.
Лена встала с пуфика.
— Лида. Что ты говоришь?
— Я говорю правду. Ты позвонила мне за два часа до поезда. Ты не спросила, можно ли. Ты поставила перед фактом.
— Я же объяснила. У него ситуация была.
— Лена. — Лидия Петровна смотрела на неё спокойно. — Я не ваша прислуга.
— Что?! — Лена подняла голос.
— Я не ваша прислуга. Семь дней я готовлю, покупаю продукты, стираю, убираю за вами. Семь дней ты забываешь кошелёк и обещаешь перевести. Ни разу не перевела.
— Я переведу! Я же сказала!
— Ты сказала это семь раз.
— Ты считаешь? — Голос Лены стал острее. — Ты прямо считаешь?
— Да.
Марат стоял у окна. Он ел свой персик и молчал с видом человека, которому происходящее неинтересно, но который не уйдёт, потому что интересно.
— Ты знаешь, что ты за человек? — сказала Лена. Теперь она не кричала, говорила с таким спокойствием, которое хуже крика. — Ты одна. Всю жизнь одна. И ты просто завидуешь.
— Кому?
— Мне. Тому, что у меня есть мужчина. Что я не одна.
Лидия Петровна посмотрела на Марата. Потом на Лену.
— Лена, — сказала она тихо. — Я тебе сочувствую.
— Что?!
— Слышала.
— Да ты... Ты скряга и завистница. Ты всегда такой была. Я помню, ещё в школе ты жалела всё. Карандаши жалела. Ты не изменилась.
— Возможно.
— И не стыдно? Мы к ней приехали. Мы её навестили. Мы отдыхаем здесь! А она считает деньги, считает, сколько раз я сказала «переведу»!
— У вас есть полчаса, чтобы собраться.
Лена замолчала.
— Что? — произнесла она тихо.
— Полчаса. Потом я прошу вас уйти. Вокзал в пятнадцати минутах пешком. Или такси. Решайте.
— Ты выгоняешь нас? — Лена говорила как будто не веря. — Ты выгоняешь меня? Меня, свою подругу?
— Ты приехала не одна. Ты не предупредила. Ты не помогала. Я прошу вас уйти.
— Марат. — Лена повернулась к нему. — Ты слышишь?
— Слышу, — сказал тот и надкусил персик ещё раз.
— Мы уйдём. — Лена взяла телефон с пуфика. — Мы уйдём, и ты пожалеешь. Ты потом будешь жалеть. Когда тебе не с кем будет поговорить, когда тебе плохо будет, ты вспомнишь.
— Хорошо, — сказала Лидия Петровна.
— Это мерзко. Это просто...
— Лена, — остановила её Лидия Петровна. Негромко. — Полчаса.
Она вышла из спальни, прошла в кухню, поставила чайник. Встала у окна. Во дворе дети гоняли мяч. Старая акация стояла неподвижно, листья не шевелились, воздух был горячий, плотный.
Из комнаты слышались голоса. Сначала быстрые, потом тише. Потом звук выдвигаемых молний на сумках. Потом снова Лены голос, что-то злое, в сторону, не ей, себе. Потом звук шагов в прихожей.
— Лида. — Лена остановилась у кухонной двери. Говорила уже не так. Тише. — Мы так не расстанемся, да?
Лидия Петровна смотрела в окно.
— Уже расстались, — сказала она.
Дверь хлопнула. Не сильно, но слышно.
Лидия Петровна стояла, не двигаясь, ещё несколько секунд. Потом выключила чайник. Он уже вскипел. Она взяла кружку, насыпала заварку, налила воды. Поставила на стол. Пошла в прихожую.
В прихожей была тишина. Мокрый коврик у двери. На вешалке остался один крючок с чужой вещью, с тонким сарафаном, Лена забыла. Или оставила нарочно. Лидия Петровна потрогала ткань, сложила его на полку.
Потом посмотрела на полку.
Флакона не было.
Она смотрела на то место, где стоял «Вечерний Сад». Правый угол полки, рядом с маленьким зеркалом. Там всегда стоял тёмно-зелёный флакон с золотой крышкой. Теперь там было пусто.
Она провела рукой по полке. Пыли не было, полка чистая. Флакона не было.
Она обошла прихожую. Потом кухню. Потом заглянула в гостевую комнату. Там было разворошено постельное бельё, на полу лежало что-то мелкое, кажется, фантик. Флакона не было нигде.
Она вернулась в прихожую и снова посмотрела на пустое место.
«Вечерний Сад». Три года. Она берегла его для особых случаев. Для тех вечеров, когда надевала хорошее платье. Для того Нового года, когда ездила к сестре. Для выпускного в школе, где она работала. Три года. Флакон был больше чем наполовину полон.
Лидия Петровна стояла в прихожей и смотрела на пустую полку. Ей ничего не хотелось делать. Ни звонить, ни писать, ни кричать вслед. Не потому что она смирилась. А потому что всё уже было сказано. Всё, что нужно.
Она прошла в кухню. Взяла кружку с чаем. Прошла в комнату. Открыла балконную дверь. Вышла.
Вечер был тихим. Внизу во дворе дети уже разошлись, мяч лежал у забора один. Кот соседки Тамары Ивановны сидел на подоконнике напротив и смотрел куда-то вниз с деловитым видом. Где-то за домами было море. Она его не видела с балкона, но знала, что оно там есть.
Она поставила кружку на перила и облокотилась. Чай был горячим. Она подождала, пока немного остынет.
Дружба. Это слово она держала в голове и смотрела на него с разных сторон, как смотрят на вещь, которую долго хранили, а потом обнаружили, что она уже не такая, какой казалась. Они познакомились в пятом классе. Пятьдесят лет назад. Писали друг другу записки на уроках истории. Делились бутербродами. Лена тогда была весёлой, шумной, бесстрашной, той, которая первой прыгала в воду, не боясь глубины. А Лидия тогда боялась многого. Лена её тянула. Вот в чём было дело. Много лет Лена её тянула, и это казалось дружбой. Может, так оно и было. Тогда.
Потом они выросли. Разъехались. Сошлись снова в сорок, в сорок пять, в пятьдесят. Созванивались, переписывались. У Лены было несколько мужчин, один за другим, она не задерживалась ни на ком. Лидия Петровна не осуждала. Каждый живёт как умеет.
Но вот этот, Марат.
Лидия Петровна отпила чай. Тёплый, правильный, с чабрецом. Она любила с чабрецом.
Она думала не о Марате. Она думала о том, как долго терпела. Семь дней. Каждый день что-то, и каждый раз она говорила себе: это мелочь, это неважно, это можно пережить. Пустой флакон геля. Пустая упаковка капсул. Пятно от персика. Сломанная расчёска. Пустой кошелёк Лены. Снова пустая полка.
Когда накапливается много мелочей, это уже не мелочи. Это история из жизни. Та, которую потом рассказываешь и думаешь: почему я ждала так долго?
Она не знала. Ложная вина, наверное. Это тоже есть в психологии отношений. Когда тебе неловко сказать «нет», потому что ты боишься показаться нехорошим человеком. Когда ты молчишь, потому что думаешь: а вдруг я не права? Вдруг я слишком придираюсь? Вдруг я зажалась, как Лена и говорит?
Нет. Она не зажалась. Она просто жила у себя дома.
Кот на подоконнике встал, потянулся, исчез за занавеской. Во дворе стало совсем тихо. Солнце уходило, небо становилось тем особенным оранжево-розовым, которое бывает здесь каждый вечер летом. Она смотрела на этот цвет.
Флакона жалко. Это правда. Не потому что дорогой. Потому что она откладывала его для хорошего. Для особых случаев. Три года несла что-то хорошее на потом, а потом оказалось, что взяли.
Она допила чай. Поставила кружку на подоконник. Вернулась в комнату.
Нужно было разобрать гостевую. Снять постельное бельё, постирать, проветрить. Это она сделает завтра. Сегодня уже не нужно.
Она прошла в прихожую. Посмотрела на пустую полку. Постояла. Потом взяла сарафан, который Лена забыла, и повесила его на отдельный крючок. Пусть висит. Потом решит, что с ним делать.
Щёлкнула замком входной двери. Повернула ключ. Один раз. Потом ещё раз.
Двойной замок. Она всегда закрывала на двойной замок, но сейчас сделала это медленнее обычного, с каким-то вниманием к этому движению.
Прошла на кухню. Поставила чайник снова. Взяла другую кружку, не ту, из которой пила на балконе, а маленькую, белую с голубым цветком. Свою любимую. Та стояла в шкафу все эти дни, она не доставала её при гостях, пила из обычных.
Почему, вообще-то?
Она поставила маленькую белую кружку на стол перед собой.
Чайник закипел. Она заварила чай. Не торопилась. Положила чабрец. Налила кипяток. Запах пошёл сразу, тёплый, сухой, летний.
Она взяла кружку двумя руками.
За окном темнело. Акации стояли неподвижно. Где-то вдалеке гудела машина, потом тихо. Двор был пустой. Её квартира была тихой. Её квартира.
Она смотрела в окно.
Где-то там, за домами и улицами, двое человек, наверное, уже сидели на вокзале или в кафе. Может, Марат требовал что-нибудь дорогое, а Лена искала кошелёк. Может, Лена звонила кому-то, рассказывала, какая Лидия невозможная и жадная. Может быть, обе версии сразу.
Лидия Петровна думала об этом без злости. Просто думала.
Она не звала их вдвоём. Она хотела разговора, который не состоялся. Хотела тех двух недель, которых не было. Хотела Лену, ту, старую, которая прыгала в воду первой. Но та Лена, возможно, теперь была только в воспоминаниях.
Личные границы. Вот что это было. Вот чего она не умела раньше, или умела, но не делала. Говорить вовремя. Не накапливать. Не убирать в стол тетрадь с записями. Говорить.
Она сказала.
Поздно, может. Но сказала.
За окном стало почти тёмно. Она не включала свет. Сидела в сумерках, держала кружку, смотрела в окно.
Гости в вашем доме. Это всегда чуть-чуть не ваш дом, пока они здесь. Ты начинаешь ходить тише, есть другое, беречь что-то или не беречь. Ты подстраиваешься. А потом ловишь себя на том, что живёшь в своей квартире как на постое.
Она этого не хотела. Больше не хотела.
Одиночество в зрелом возрасте, говорят, это тяжело. Может, и тяжело. Но одиночество бывает разным. Есть одиночество, от которого тоскуешь. А есть то, в котором наконец слышишь себя.
Сейчас было второе.
Она допила чай. Поднялась. Вымыла кружку. Поставила её сохнуть на краю раковины. Потом взяла и убрала в шкаф. На свою полку.
Прошла в спальню. Покрывало она замочила утром, вытащила из таза, отжала, повесила на балконе. Кровать стояла с простынёй. Она взяла из шкафа запасное одеяло, расправила. Постояла над кроватью. Потрогала подушку.
Нет, пятно уже не тревожило. Оно замочено, отмоется. Если нет, покрывало можно сменить. Это не страшно.
Она легла. Потолок был белый, с маленькой трещиной у карниза, она знала её двадцать лет. Лежала и смотрела на потолок.
Завтра суббота. Выходной. Она встанет в восемь. Пойдёт на рынок, купит помидоры и базилик. Вернётся, приготовит что-нибудь для себя. Потом, может, возьмёт книгу и пойдёт на море. Одна. Ляжет на гальку лицом к воде. Будет просто лежать.
Можно купить новый флакон «Вечернего Сада». Или другой. Посмотреть, что там теперь есть. Не откладывать на праздник. Надеть на обычный вечер, просто потому что хочется.
Она закрыла глаза.
За окном была ночь, тёплая, южная, с запахом акации и немного морской солью, которая всегда здесь чувствовалась, если открыть форточку. Она открыла форточку ещё вечером.
Дверь была заперта на два замка.
Она лежала и слушала, как тихо в квартире. Как хорошо, что тихо.