Мам, сказал он тихо, почти шёпотом, я, наверное, никогда не женюсь. Мне уже поздно. Идеальный мальчик!
Евгения Павловна проснулась в шесть утра, как привыкла за сорок лет работы в школе. Сердце колотилось, хотя она ещё ничего не вспомнила — просто тело уже знало, что день будет тяжёлым.
Она полежала, глядя в потолок. Рядом сопел Алексей Иванович — во сне он всё ещё был тем самым молодым математиком, который когда-то решал интегралы на салфетках в столовой, чтобы её впечатлить. Теперь он просто посапывал, иногда всхрапывал, и седина лезла из ушей.
На кухне закипел чайник. Евгения Павловна достала старый альбом — тот самый, с бархатной обложкой, где на первой странице Егорка в младенчестве пускал пузыри.
Чего ты опять его терзаешь? — раздался голос из коридора. Алексей Иванович стоял в трусах и майке, щурился на свет. Ты же знаешь, чем это кончается.
Ничем оно не кончается, буркнула она. — Пока мы живы.
Жень, ну хватит. Егору сорок четыре. Он взрослый мужчина.
Ага, кивнула она, не отрываясь от фото. — Взрослый мужчина, который пьёт чай из одной и той же кружки двадцать лет. Который никогда не опаздывает. Никогда не ругается матом. Никогда не бросает носки мимо корзины. Ты понимаешь, Лёш? Это же ненормально.
Ненормально? удивился Алексей Иванович. — Это нормально. Хороший, воспитанный человек.
Хороший, воспитанный труп, сказала она тихо. А почему он такой? А потому что мы, Лидия Васильевна из параллельного класса и весь педколлектив его таким сделали.
Алексей Иванович надел очки, сел напротив и молча смотрел, как она листает страницы.
Помнишь, сказала она, ткнув пальцем в фото, вот здесь ему семь. Мы тогда на море ездили. Ты ещё сказал, чтобы он не смеялся громко, потому что «порядочные дети ведут себя тихо».
Ну так в санатории же были, кругом люди, оправдывался он.
Ему было семь лет, Лёш! Семь! А ты на пляже заявил, что его голос «режет слух». Режет твой слух! Я это слово запомнила на всю жизнь. Он потом вообще на пляже рот не открывал, лежал рядом, плавал молча, даже когда наглотался воды — не кашлянул, боялся тебя побеспокоить.
Я так не говорил.
Ты так сказал, отрезала она. Дословно.
Альбом был тяжёлый. Толстый. На каждой странице — идеальный мальчик. С идеальной спиной. С идеальной стрижкой. С идеальными пятёрками.
И вот что странно, подумала Евгения Павловна, перелистывая страницы, — ни одной смешной фотографии. Ни одной, где он испачкан, растрёпан, с выбитым зубом или измазанный вареньем. Везде — выглаженный костюмчик, наглаженные брючки и серьёзное детское лицо с преждевременными морщинами на лбу.
А, я ведь помню, вдруг сказала она вслух, как к нам пришла его учительница начальных классов, Марья Степановна, через год после выпуска. Я её не нарочно встретила, просто случайно в магазине. И она говорит: «Евгения Павловна, вы знаете, а я всю жизнь проработала и поняла одну вещь. Тех детей, кого мы хвалили за тишину — они пропадают. Мы их хвалили за то, что они дохнут потихоньку. За то, что они удобные, как мебель. Вот где они теперь, эти наши золотые мальчики? Где?»
И где они? — хмуро спросил Алексей Иванович.
А нигде, сказала она. — Они в комнатах сидят. Тихо сидят. И мы с тобой теперь тоже будем сидеть. Потому что внуков нам не подержать. Потому что Анина дочка умерла, а Егор… Егор вообще никогда никого не приведёт. Он не знает, как это — пригласить человека в дом. Его не научили. Научили молчать и ходить ровно.
На часах было половина одиннадцатого утра. За окном разлепилось мутное солнце.
Давай съездим к нему, Жень, сказал Алексей Иванович и удивился собственному голосу. — Просто так.
А он не любит, когда «просто так». Ему нужен план. Ты забыл? В прошлый раз он спросил: «На какое время вас ожидать? Я составлю график».
График, усмехнулся Алексей Иванович. — Составит он график. Интегралы свои любимые…
Не трогай интегралы, — тихо сказала она. Интегралы — это всё, что у него есть.
Квартиру Егора они знали наизусть. Двушка в серой панельной девятиэтажке. Ничего лишнего: на кухне — стол, два стула, микроволновка, чайник, кастрюля. В комнате — шкаф с книгами, кровать, письменный стол. На стене — репродукция Шишкина «Утро в сосновом лесу». Та самая, с медведями.
Он открыл дверь, как всегда, ровно через три секунды после звонка. Серый костюм. Светлая рубашка. Галстук дома, представьте себе, галстук!
Мама. Папа. Приходите. Присаживайтесь.
И, ушёл ставить чайник. Евгения Павловна смотрела на сына и думала: как же так вышло, что слово «сынок» он слышал от них, наверное, раз сто за всю жизнь, а они ни разу не сказали ему дурак, балбес, оболтус, моя радость, наш сынок. Ни разу не крикнули вслед: Сынок, да погоди ты, портфель забыл!
Всё было чинно, аккуратно, как на уроке математики.
Егор, сказала она, когда он поставил чашки на стол, — расскажи нам что-нибудь.
Он застыл. Посмотрел на неё, потом на отца.
Что именно? — спросил он осторожно.
Всё. Что-нибудь про себя. Как прошла неделя?
Нормально, сказал он. В четверг меняли трубы в подвале, было шумно. Но я надел наушники.
А кроме труб?
Он помолчал.
Я дочитал книгу.
Какую?
Ницше. Так говорил Заратустра.
И как? — спросил Алексей Иванович.
Сложно, признался Егор. Но, знаешь, в одном месте он пишет, что человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над пропастью.
И как тебе этот канат? — тихо спросила мать.
Стою, — просто ответил Егор. Всю жизнь стою. Шага боюсь сделать.
У Евгении Павловны перехватило горло. Она смотрела на него, такого гладкого, прилизанного, правильного, и ей казалось, что она видит маленького мальчика, который сидит на уроке и боится поднять руку, потому что вдруг ответит неправильно и огорчит маму с папой.
А что бы ты сделал, Егор, если бы не боялся? — спросила она.
Он задумался. Серьёзно, как на экзамене. Даже лоб нахмурил.
Я бы завёл кота, наверное, сказал он. Чёрного, большого. Чтобы он спал на подушке и храпел.
Так заведи, сказал Алексей Иванович и вдруг всхлипнул, сам не ожидая от себя такого. Сынок, ну кто тебе мешает?
Не знаю, прошептал Егор. Я просто не умею брать и делать. Я умею только ждать разрешения.
Тут заплакали все трое.
Сначала мать, потом отец, а потом и Егор — в голос, навзрыд, как не плакал с детства, когда ему было шесть лет и он упал с велосипеда, разбил коленку, но не заплакал, потому что папа сказал: «Мужики не плачут».
Они сидели до позднего вечера. Алексей Иванович рассказывал, как прогуливал уроки в девятом классе, как курил за школой, как впервые поцеловал девочку Ирку, у которой были зелёные глаза и веснушки на носу. Егор слушал и улыбался — странно, непривычно, неловко.
Папа, а ты? — спросил он вдруг. — Ты был не такой, как я?
Я был дурак дураком, честно сказал Алексей Иванович. Дрался, получал двойки, разбил окно в спортзале, убегал с уроков. Дедушка мой меня ремнём воспитывал. И знаешь, я всё равно вырос нормальным. Но я, видимо, перегнул палку в другую сторону. Хотел, чтобы ты был лучше меня. А получилось… что ты стал правильным. Мёртвым.
Я не мёртвый, пап, — сказал Егор.
— Я знаю, сынок. Я знаю.
На прощание Евгения Павловна обняла его так крепко, как не обнимала, наверное, лет двадцать.Он сначала застыл, руки по швам, спина прямая, а потом вдруг обмяк и прижался щекой к её плечу.
Мам, сказал он тихо, почти шёпотом, я, наверное, никогда не женюсь. Мне уже поздно.
Не поздно, сказала она. — Не поздно, сынок. Никогда не поздно.
И они ушли под дождь — двое стариков, которые только сейчас поняли, что́ натворили.
А Егор стоял у окна, смотрел, как они идут к остановке, и впервые в жизни думал не об интегралах, не о книжном стеллаже и не о графике на завтра. Он думал о чёрном коте, который будет спать на подушке и храпеть. И о том, что завтра он, наверное, пойдёт и купит ему миску.
Потому что никто не разрешит. Никогда не разрешит. А он уже взрослый.
Имеет право.