Кофе в кружке у Аллы остыл, пока она стояла у окна и смотрела, как муж застёгивает куртку в коридоре.
— Ты сегодня опять задержишься? — спросила она, не оборачиваясь.
— Возможно. У нас сейчас отчётный период, сама знаешь, — Антон чмокнул её в макушку, подхватил сумку. — Не жди, ложись пораньше.
Дверь щёлкнула. Алла осталась стоять у окна, глядя на серую улицу, по которой через минуту прошёл Антон — в сторону автобусной остановки, как обычно.
Она не знала, зачем взяла телефон и не положила его на зарядку, а сунула в карман халата. Не знала, зачем через полчаса оделась и вышла «подышать воздухом» — благо, продуктовый магазин был рядом, можно было прикрыться покупками.
Просто в последнее время что-то было не так. Антон стал чаще отвечать на сообщения с экрана, повёрнутого от неё. Чаще задерживался. И однажды, когда она подошла к нему сзади во время разговора по телефону, он резко понизил голос и сказал «перезвоню позже» — кому-то, кого не назвал по имени.
Кафе «Подсолнух» находилось в трёх кварталах от их дома — Алла проходила мимо него тысячу раз, никогда не заходила. Сегодня она шла мимо, не собираясь заходить и сейчас — пока случайно не взглянула в большое окно с улицы.
За столиком у окна сидел Антон.
В куртке, в которой ушёл из дома полчаса назад. С чашкой кофе перед собой.
И напротив него — женщина, светловолосая, в красном пальто. А рядом с ней, на высоком детском стульчике — мальчик лет четырёх, который что-то рисовал в блокноте, а Антон, склонившись, показывал ему пальцем, как нарисовать домик.
Алла остановилась так резко, что чуть не упала с обочины.
Она стояла на тротуаре, в десяти метрах от окна, и смотрела, как её муж — который только что сказал ей «отчётный период, не жди» — улыбается чужому ребёнку, как родному. Как берёт салфетку и аккуратно вытирает ему рот. Как женщина в красном пальто что-то говорит, смеясь, а Антон смеётся в ответ — легко, открыто, так, как давно не смеялся дома.
Алла отступила за угол здания, прижалась спиной к холодной стене.
Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Но плакать не хотелось — хотелось понять.
Дома она не сказала ничего. Просидела весь день за компьютером, делая вид, что работает — она вела бухгалтерию для двух небольших фирм удалённо — а на самом деле просто открывала и закрывала одни и те же вкладки, не видя букв.
Вечером Антон вернулся в восемь, как обычно, усталый, с пакетом из круглосуточного магазина.
— Купил тебе твой любимый йогурт, — сказал он, ставя пакет на стол. — Как день прошёл?
— Спокойно, — ответила Алла. — А у тебя как отчётный период?
— Да устал, если честно. Глаза уже не видят цифры.
Алла смотрела на него — на лицо, которое она знала восемь лет, на руки, которые сегодня утром застёгивали куртку, а потом гладили чужого ребёнка по голове.
— Хочешь ужинать сейчас или попозже? — спросила она.
— Попозже, я душ приму.
Он ушёл в ванную, и Алла осталась стоять на кухне, глядя на пакет с йогуртом.
Следующие два дня она не сказала ничего и не делала ничего — просто наблюдала. Заметила, что Антон стал чаще проверять телефон, когда они сидели вместе за ужином — клал его экраном вниз, чего раньше не делал.
В четверг вечером он снова сказал, что задержится на работе.
Алла, как только за ним закрылась дверь, оделась и пошла к тому же кафе — на этот раз заранее, чтобы успеть занять столик внутри, в углу, за газетной стойкой, откуда было видно вход, но саму её было сложно заметить.
Антон пришёл через двадцать минут. Один.
Сел за тот же столик у окна, заказал кофе. Минут через десять пришла та же женщина в красном пальто — на этот раз без ребёнка.
Алла встала, оставила на столике деньги за свой чай и подошла к их столику.
— Привет, — сказала она спокойно, глядя на мужа.
Антон побледнел так резко, что женщина в красном пальто, не понимая, что происходит, вежливо улыбнулась Алле:
— Здравствуйте...
— Алла, я могу объяснить, — Антон вскочил, чуть не опрокинув чашку.
— Можешь, — кивнула Алла. — Но не здесь и не сейчас. У меня вопрос только один: кто эта женщина и чей это ребёнок, которого ты вчера учил рисовать домики?
В кафе стало тихо — несколько человек за соседними столиками невольно повернули головы.
— Антон, что происходит? — медленно спросила женщина в красном.
— Лена, это... — Антон растерянно посмотрел на неё, потом на Аллу, и в этот момент Алла увидела на его лице то, чего никогда не видела за восемь лет — настоящий, животный страх.
— Лена? — переспросила Алла, и голос её прозвучал неожиданно ровно. — А меня зовут Алла. Я его жена. Восьмой год.
Дальше всё было как в замедленной съёмке.
Лена встала, медленно отступила на шаг, переводя взгляд с Антона на Аллу и обратно.
— Жена, — повторила она тихо, словно проверяя слово на вкус. — Антон, ты говорил, что ты разведён. Что живёшь с матерью, потому что пока не можешь найти своё жильё после развода.
— Лена, я всё объясню, дай мне минуту...
— Сколько лет вашему сыну? — спросила Алла, обращаясь к Лене.
— Четыре. А что?
Алла посчитала в голове. Четыре года. Она вспомнила тот период — Антон тогда часто пропадал «на сборах», ездил в командировки, которые иногда длились по две недели. Она тогда сама была беременна — у них случился выкидыш на пятом месяце, и она почти полгода была в таком состоянии, что не замечала ничего вокруг, кроме собственного горя.
— Ясно, — сказала Алла очень тихо, и в этом «ясно» было больше, чем в любом крике.
— Алла, послушай, — Антон шагнул к ней, — это не то, что ты думаешь, я... я хотел сказать тебе, но не мог, ты тогда после потери ребёнка была такая хрупкая, я боялся, что ты не выдержишь...
— А Лене ты сказал, что разведён, — Алла смотрела на него спокойно, без слёз. — Потому что ей врать было проще, чем мне.
Лена молча взяла свою сумку, бросила на стол купюру за кофе и быстро вышла из кафе — даже не взглянув больше на Антона.
Дома Антон пытался говорить — объяснять, оправдываться, рассказывать про «случайность», про «момент слабости», который растянулся на четыре года.
Алла слушала молча, сидя на кухонном стуле, сложив руки на коленях.
— Алла, скажи хоть что-нибудь.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Не знаю... что ты простишь меня. Что мы это переживём. У нас же восемь лет, у нас же всё было...
— У нас было восемь лет, — повторила Алла. — А у тебя, оказывается, ещё была вторая семья — почти столько же.
— Это не семья! Это... случилось, и я не мог остановиться, а потом родился ребёнок, и я не мог его бросить, понимаешь, он же ни в чём не виноват!
— Не виноват, — согласилась Алла. — Как и я.
Она встала, подошла к шкафу в коридоре, достала чемодан — небольшой, дорожный, тот самый, с которым они летали в отпуск три года назад, в их последний совместный отпуск, о котором Алла теперь думала с какой-то странной, отстранённой горечью: интересно, был ли в это время у Антона ещё один отпуск — с другой семьёй?
— Что ты делаешь? — Антон смотрел, как она открывает чемодан.
— Собираю твои вещи, Антон. Думаю, тебе нужно решить — куда ты пойдёшь сегодня. К Лене? Или к матери, как ты ей и говорил все эти годы?
— Алла, подожди, давай не торопиться, давай поговорим завтра, на холодную голову...
— Я уже на холодную голову, — сказала Алла, складывая его рубашки в чемодан — аккуратно, как делала это перед каждой его командировкой. — Просто теперь я знаю, зачем тебе их было так много.
Антон ушёл в тот же вечер — взял чемодан, телефон, ключи от машины, и долго стоял в дверях, как будто ждал, что Алла его остановит.
Она не остановила.
Закрыв за ним дверь, Алла вернулась на кухню, села за стол и достала из шкафчика тот самый пакет с йогуртом, который Антон купил два дня назад — «её любимый».
Она открыла крышку, взяла ложку.
Йогурт оказался не тем, что она любила. Другого вкуса, другой марки — видимо, муж в последний раз даже не задумался, что именно покупает, выбирая первое попавшееся на полке между двумя своими жизнями.
Алла отложила ложку, отодвинула йогурт на край стола и сидела так до темноты — глядя на телефон, который так и не зазвонил.