— Ты мясо где потеряла? — спросил Виктор прямо с порога, не здороваясь.
Нина Сергеевна поставила пакеты на пол, не ответила сразу. Расстегнула куртку, повесила на крючок. Сапог левый никак не хотел сниматься, подошва снова начала отходить, и она тянула его аккуратно, чтобы не оторвать совсем.
— Нина. Я спрашиваю.
— Слышу, — сказала она. — Мясо не купила. Купила кефир, хлеб, гречку.
Виктор стоял в дверях кухни, в домашних штанах и в толстовке с надписью на груди, которую Нина давно перестала читать. Лицо у него было недовольное, как будто она лично устроила ему какую-то неприятность.
— Я с утра говорил, что хочу котлеты.
— Ты говорил. А я с утра была на работе. Потом в школе до восьми. Потом стояла в очереди в аптеке, потому что у меня кончился магний. Котлеты купить не успела.
Она прошла на кухню, поставила пакет на стол. Кефир, буханка белого, пачка гречки. Пачка простая, без картинки, самая дешёвая. Виктор посмотрел на стол и ничего не сказал, но Нина почувствовала этот взгляд спиной.
— В холодильнике куриное бедро лежит с понедельника, — сказала она. — Пожарь.
— Я готовить не умею.
— За пятьдесят семь лет можно было научиться.
Это вышло резче, чем она хотела. Нина налила воды в чайник, включила плиту. Виктор помолчал, потом ушёл в комнату, и оттуда через минуту донёсся звук телевизора. Нина стояла у плиты и смотрела на синий огонь под чайником.
Три ступеньки наверх от автобусной остановки, потом двести метров по Лесной улице, потом под арку, по двору до третьего подъезда, четвёртый этаж без лифта. Она делала этот путь дважды в день, а иногда трижды, если нужно было заскочить домой между основной работой и школой. Сапоги она купила три зимы назад. Хорошие были, кожаные, купила на распродаже в ноябре за три восемьсот. Сейчас они уже просились на покой, подошва справа начала отставать ещё прошлой весной, и Нина заклеила её «Суперклеем». Потом левая. Потом правая снова.
В октябре она сказала Виктору, что надо бы купить новые сапоги, приближается зима.
— Подклей пока, — ответил он. — Куда торопиться.
— Виктор, я подклеивала уже два раза. Подошва уже не та, она крошится.
— Ну и что. Зима долгая не бывает. До марта доносишь, весной посмотришь.
Нина не стала продолжать. Она уже умела выбирать, когда продолжать, а когда замолчать. Это умение стоило ей нескольких лет и нескольких очень неприятных разговоров.
Чайник закипел. Она заварила себе чай в кружке, не в заварнике, просто пакетик, и села за кухонный стол. Гречку можно будет сварить на завтра, сейчас она не хотела есть, только сидеть и не двигаться. Ноги гудели. Она сняла носок и посмотрела на пятку, там снова была красная полоса от шва.
Завтра пятница. Значит, завтра она встаёт в шесть, к восьми в контору, сидит до шести, потом едет в школу к половине седьмого, моет коридоры и два класса на первом этаже, иногда ещё спортзал, если дежурная просит. Домой в половине десятого, если повезёт с автобусом. Не повезёт, в десять.
Виктор в пятницу работает с девяти до девяти. Сторожит административное здание городского архива, второй год уже. Сидит в тёплой будке с телевизором, пьёт чай, читает журналы про рыбалку. Нина видела эти журналы, они лежат у него на тумбочке стопкой.
Четыре года назад он уволился с завода. Был мастером участка, хорошая должность, хорошая зарплата. Нина тогда зарабатывала меньше его, и это было нормально, они как-то делили расходы, не всегда справедливо, но хотя бы не так откровенно перекошено. Потом в один день, в ноябре, он пришёл домой и сказал, что написал заявление.
— Почему? — спросила она тогда.
— Надоело. Нервы. Здоровье дороже.
— А работать где будешь?
— Найду что-нибудь. Не переживай.
Она переживала. Она очень переживала, потому что тогда у них уже была съёмная квартира на двадцать пять тысяч в месяц, и коммуналка сверху, и машина его требовала то одного, то другого. Но Виктор говорил спокойно, уверенно, как будто у него был план, которого она не знала. Нина верила в этот план три месяца. Потом шесть. Потом поняла, что никакого плана не было.
В архив он устроился через год после увольнения. Сторожем. Восемнадцать тысяч рублей. Плюс иногда, раз в квартал, какая-то доплата, но это нестабильно. Когда Нина спросила, почему не попробовал вернуться на завод или найти что-то сравнимое со старой должностью, он сказал:
— Нина, мне пятьдесят шесть лет. Куда я пойду.
— Тебе тогда было пятьдесят три. И мастеров везде берут.
— Я не хочу. Я своё отработал. Пусть молодые горбатятся.
Это была первая фраза из тех, которые Нина потом записывала мысленно. Не на бумаге, просто в голове, как маленький список, который становился всё длиннее. «Я своё отработал». «Подклей пока». «Деньги есть, что ты суетишься». «У меня тоже зарплата».
Его зарплата. Восемнадцать тысяч, которые он переводил на отдельный счёт и называл подушкой безопасности. Нина видела это один раз случайно, он переводил деньги через телефон и не убрал экран. Она ничего не сказала тогда. Просто запомнила.
Вся её зарплата, сорок три тысячи бухгалтера в небольшой строительной конторе, плюс девять тысяч уборщицы в школе, итого пятьдесят два в месяц, шла в общий котёл. Из этого котла Виктор оплачивал аренду, коммуналку, бензин для «Волжского мотора», на котором ездил только он, и разные нужды, которые он сам определял как нужды. Снасти рыболовные, новый термос рыболовный, чехол на удочки, резиновые сапоги для рыбалки, которые обошлись в четыре тысячи и были куплены в то самое лето, когда Нина ходила в старых туфлях до сентября, потому что «не срочно».
Нина допила чай. Встала, поставила кружку в мойку. Пошла в комнату переодеться.
Виктор лежал на диване, смотрел телевизор. На экране шло что-то про рыбалку, мужчина в камуфляже тянул леску и радостно комментировал.
— Котлеты ты так и не сделаешь? — спросил Виктор, не поворачивая голову.
— Нет.
— Понятно.
Она взяла домашние штаны с вешалки и вышла в ванную переодеться. Посмотрела в зеркало. Пятьдесят четыре года. Волосы у висков уже не закрасить полностью, как ни старайся. Под глазами синева, которая не проходила даже после выходных. Руки, которые она раньше берегла, потому что профессиональная привычка бухгалтера, теперь были с трещинами на костяшках, потому что перчатки для уборки она покупала самые простые, и кожа сохла.
Она не думала о себе с жалостью. Это важно сказать. Она просто смотрела и видела.
Вернулась в кухню, сварила себе яйцо. Поела стоя, над мойкой. В холодильнике нашла кусок сыра, съела с хлебом. Потом посидела ещё немного за столом с телефоном. Проверила баланс на карте.
Семь тысяч четыреста рублей. До следующей зарплаты восемь дней. В понедельник придёт аванс из школы, три тысячи. Это значит, что на еду до конца месяца у неё около десяти тысяч, если не случится ничего непредвиденного.
Она открыла список трат за октябрь. Аренда двадцать пять тысяч, заплатил Виктор из её перевода ему двадцать восьмого. Коммуналка восемь тысяч двести, тоже он. Бензин за месяц, он заправлялся трижды, по две тысячи примерно. Это шесть тысяч. Продукты она покупала сама, примерно по тысяче в неделю, это четыре тысячи. В начале месяца он купил новую леску и два крючка, заплатил с их общей карты, тысяча девятьсот.
Нина сложила в уме. Получалось, что из её пятидесяти двух тысяч на хозяйство уходило тридцать девять, сорок. На неё лично оставалось двенадцать, пятнадцать. Из этого она платила за лекарства, за проезд, иногда за одежду. Сапоги она не купила, потому что после всех расходов не набиралось нужной суммы.
Виктор свою подушку копил.
Нина не знала точно, сколько там набралось за эти годы. Восемнадцать умножить на двенадцать, это в год двести шестнадцать тысяч. За четыре года, минус то, что он тратил на себя лично, может быть, пятьсот тысяч. Может, больше. Она не знала точно, потому что не смотрела. Один раз увидела случайно и решила не смотреть больше, потому что если смотреть, то надо что-то с этим делать, а она тогда ещё не была готова что-то делать.
Она легла спать в половине одиннадцатого. Виктор ещё смотрел телевизор.
Утром она встала в шесть, пока он спал. Сварила кашу на воде, поела, собрала сумку. Взяла в ванной свои вещи, не торопясь, не думая ни о чём особенном. Сапог снова не застёгивался нормально, молния на левом сапоге заедала с лета. Нина нажала сильнее, молния прошла.
На улице было минус три, снег лёгкий, ещё не лежащий. Автобус пришёл почти вовремя, она доехала до конторы без пересадки.
В конторе всё было как всегда. Три стола, принтер, который вечно жевал бумагу, Тамара Николаевна с её громким смехом и Паша, молодой помощник, который приходил без пяти девять и уходил ровно в шесть. Нина работала здесь восемь лет. Знала каждый ящик, каждую папку, знала, что подписи директора ждать долго, а платёжки лучше нести в банк до двух, иначе не пройдут сегодняшним днём.
— Нина Сергеевна, у вас всё хорошо? — спросила Тамара Николаевна в обед, когда они разогревали еду в маленькой комнате отдыха.
— Да. Почему?
— Вы сегодня тихая.
— Я всегда тихая.
— Нет, вы бываете разная. Сегодня тихая по-особенному.
Нина улыбнулась, пожала плечами. Тамара Николаевна была добрая женщина, немного суетливая, она умела замечать настроение людей и всегда хотела помочь, даже когда помощь не нужна.
— Устала просто, — сказала Нина. — Ничего особенного.
После обеда она работала с накладными, проверяла ведомости за октябрь. Работа знакомая, руки делали сами, голова иногда отвлекалась. Она думала про сапоги. Думала, что если в следующую зарплату отложить пять тысяч только на сапоги, то будет мало, нормальные кожаные стоят от восьми, от девяти. Значит, надо откладывать два месяца. Два месяца в подклеенных.
А потом она вспомнила про кофточку, которую хотела купить ещё в сентябре, синюю, в магазине возле рынка, видела её в витрине и зашла, примерила. Хорошо сидела, и цена была нормальная, восемьсот рублей. Она не купила тогда, потому что в том месяце была доплата за коммуналку, пересчитали по-новому, и денег не хватило. Кофточка, наверное, уже давно ушла.
Восемьсот рублей. Виктор в том же сентябре купил новый подсачек для рыбалки за две тысячи триста. Она видела чек на кухонном столе.
В шесть вечера она собралась и поехала в школу.
Школа была на другом конце города, минут двадцать автобусом. Нина ездила туда уже второй год. Устроилась после того, как посчитала, что её бухгалтерской зарплаты на двоих не хватает. Не хватало даже притом, что Виктор вроде бы тоже зарабатывал. Но его деньги были его, а жить надо было на её.
Уборка начиналась в половине седьмого. Нина переодевалась в подсобке, брала ведро и тряпку и шла по коридорам. Она знала этот маршрут наизусть: сначала первый коридор от входа до спортзала, потом два класса, 3А и 3Б, они всегда были самые грязные, маленькие дети и маленькие дети везде одинаковые. Потом туалет на первом этаже, мужской и женский, потом лестница. Если попросит Светлана Юрьевна, дежурная, то ещё спортзал.
Светлана Юрьевна сегодня не просила. Нина закончила к половине десятого, переоделась, вышла на улицу. Снег к вечеру лёг, тонкий, скользкий. Она шла к остановке осторожно, потому что подошва на правом сапоге снова начинала отходить, она это чувствовала каждым шагом, лёгкое отлипание на пятке.
Автобус шёл долго. Она стояла на остановке и смотрела на телефон, привычно проверила уведомления. Рабочая почта, ничего срочного. Сообщение от Галины, сестры: «Ниночка, ты как? Давно не звонила.»
Нина написала коротко: «Хорошо, Галь. Просто работа. Позвоню в выходные.»
Галина жила в той же части города, на Речной улице, в двухкомнатной квартире. Жила одна уже семь лет, с тех пор как разошлась с мужем. У неё была пенсия и небольшая подработка, печатала документы для нотариуса на дому. Они с Ниной были похожи лицом, но разные по характеру. Галина была громкая, прямая, говорила всё что думала. Нина привыкла молчать.
Автобус пришёл в четверть одиннадцатого. Нина ехала и смотрела в тёмное окно, на отражение своего лица в стекле.
Дома Виктор уже спал. На кухне стояла кастрюля с гречкой, сваренной, половина оставалась. Значит, всё-таки поел. Нина тихо разделась, умылась, легла.
Назавтра была пятница, и пятница прошла так же, как прошлая пятница, и та, что перед ней. Контора, школа, автобус, дом. Виктор утром уехал на работу, вернулся в десятом часу ночи и сразу лёг. В субботу он встал поздно и сказал, что в воскресенье едет на рыбалку с Колей, соседом снизу, и ему нужны деньги на прикормку и новую блесну.
— Сколько? — спросила Нина.
— Ну, тысячи три хватит.
— Виктор, у меня до зарплаты восемь дней и на карте семь тысяч.
— Так три же всего.
— На еду тоже надо.
Он посмотрел на неё с таким выражением, как будто она сказала что-то несправедливое. Потом пожал плечами.
— Ладно. Коля даст, потом верну.
В воскресенье он уехал в половине шестого утра, тихо, стараясь не греметь. Нина проснулась всё равно, полежала в темноте, потом встала и сделала себе кофе. В квартире было тихо, по-особенному тихо, как бывает только когда ты одна. Она сидела за кухонным столом и пила кофе, и за окном светало, серо и медленно.
Она думала про Галину. Про то, что Галина звонила в прошлом месяце и сказала между делом: «Ты зря, Нина, терпишь. Он тебя держит на верёвке.» Нина тогда ответила: «Галь, не выдумывай, всё нормально.» Галина не стала спорить, но Нина слышала в её молчании, что та не согласна.
Нормально. Что такое нормально. Два будильника в шесть утра. Сапоги с подклеенной подошвой. Восемьсот рублей на кофточку, которую так и не купила. Кастрюля с гречкой на чужой кухне. Чужая кухня, кстати, это важно. Квартира, в которой они жили, была съёмная. Двадцать пять тысяч в месяц хозяину, дядьке Сергею Петровичу, который жил в другом городе и раз в три месяца присылал смс с напоминанием про оплату. Своей квартиры у них не было. Ни у неё, ни у него. Виктор всегда говорил, что когда-нибудь купят. Теперь она понимала, что «когда-нибудь» было удобным словом.
Она взяла телефон и открыла банковское приложение. Не их общую карту, а свою личную, на которую приходила школьная зарплата и которую Виктор не трогал просто потому, что не знал о ней. Вернее, знал, что есть такая карта, но не знал номер и не просил.
На личной карте лежало восемь тысяч пятьсот рублей. Она откладывала туда по несколько сотен каждый месяц, когда получалось. Иногда тысячу. Копила без определённой цели, просто инстинктивно, как копят что-то на всякий случай.
Она закрыла приложение. Виктор вернётся вечером довольный, пахнущий рекой и рыбой, расскажет, сколько поймал, покажет фотографии на телефоне. Нина скажет «хорошо», подогреет ужин. Завтра понедельник.
Так прошёл ноябрь почти весь.
А потом была среда, шестнадцатое.
Нина сидела в конторе, проверяла платёжные поручения за неделю. Тамара Николаевна рассказывала про своего зятя, Паша печатал что-то и молчал. Было начало третьего.
Телефон лежал рядом с клавиатурой, экраном вниз. Завибрировал. Нина перевернула его краем глаза, не ожидая ничего особенного.
Уведомление от банка.
Она прочитала его один раз. Потом ещё раз.
«Списание с карты *3412. Сумма: 15 460,00 руб. Получатель: "Рыболов онлайн" МАгазин. Дата: 16.11. 14:22.»
Нина положила телефон экраном вниз. Взяла ручку. Положила ручку. Снова взяла телефон и открыла банковское приложение.
Карта *3412 была их общая, та, на которую она переводила Виктору деньги на хозяйство. Там к этому моменту оставалось немного, она только три дня назад перевела очередную сумму, тысяч двенадцать на текущие расходы, продукты, бензин, мало ли что ещё. Пятнадцать тысяч четыреста шестьдесят рублей. Спиннинг «Амур-Мастер». Она нашла в интернете этот магазин за тридцать секунд. Рыболовные снасти, спиннинги, катушки. «Амур-Мастер» стоил там от четырнадцати до шестнадцати тысяч в зависимости от комплектации.
Она посидела тихо минуту. Тамара Николаевна всё рассказывала про зятя, Паша печатал.
Нина убрала телефон и вернулась к платёжным поручениям. Цифры на экране стояли ровно, она видела их, понимала, что за ними, но пальцы двигались как надо, машинально.
В пять она засобиралась домой, не в школу в этот день, среда была выходной от школы. Вышла на улицу. Снег лёг, уже настоящий, ноябрьский, мягкий. Нина шла к остановке и думала.
Не о деньгах. Точнее, не только о деньгах. Она думала про то, как он это сделал. Не спросил. Просто взял и оплатил. Пятнадцать тысяч. С карты, которая существовала на её деньги. С карты, на которую она переводила сама.
В прошлом году был термос за две восемьсот. Тогда он сказал, что купил из своих, и Нина не стала проверять. Потом оказалось, что с общей. Он объяснил: «Ну, я же верну». Не вернул.
В позапрошлом году были резиновые сапоги рыболовные, четыре тысячи. Тогда Нина спросила прямо, откуда деньги. Он сказал: «С нашей карты, нам же нужны хорошие сапоги», и она тогда не нашла, что ответить на это «нам».
Пятнадцать тысяч четыреста шестьдесят рублей. За восемь тысяч можно было купить нормальные зимние сапоги. За двенадцать, хорошие, кожаные, с нормальной подошвой. И ещё осталось бы на кофточку. И на магний в аптеке.
Нина доехала до дома. Поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь своим ключом.
В квартире никого не было, Виктор ещё не вернулся с работы. Она разделась, прошла в комнату, села на кровать. Взяла телефон.
Открыла банковское приложение снова. Посмотрела на баланс общей карты. Там было семьсот восемьдесят рублей, остаток после списания.
Потом она долго смотрела на экран. Потом открыла раздел «Настройки карты». Нашла кнопку «Временная блокировка».
Палец завис над экраном на секунду.
Она нажала.
Карта заблокирована.
Нина убрала телефон. Встала. Пошла на кухню, поставила чайник. Пока закипал, она стояла у окна и смотрела на двор. Внизу мальчишка лет десяти строил что-то из снега, медленно и сосредоточенно. Собака пробежала мимо и не обратила внимания.
Чайник закипел. Нина заварила чай. Выпила стоя.
Потом она вернулась в комнату и открыла на телефоне другое приложение, другого банка. Там лежала её личная карта, та, про которую Виктор знал только то, что она существует. Восемь тысяч пятьсот.
Она открыла раздел «Новый счёт». Создала сберегательный счёт. Назвала его просто: «Мой». Перевела на него восемь тысяч пятьсот рублей. Потом вернулась в приложение первого банка, зашла через функцию экстренного доступа к заблокированной карте и сняла оставшиеся семьсот восемьдесят рублей переводом на этот же счёт.
Всего девять тысяч двести восемьдесят рублей.
Нина закрыла приложения. Взяла с полки старый ежедневник, который уже не использовала как ежедневник, просто держала для записей. Нашла страницу с чистым местом. Написала: «16 ноября. Карта заблокирована.» Подчеркнула. Положила ежедневник на место.
Потом она сидела на кровати и думала про то, что Виктор придёт через три часа, увидит на телефоне уведомление о блокировке, и начнётся разговор. Она думала про этот разговор, примеряла к нему слова, откладывала одни, брала другие. Потом бросила это занятие.
Будет видно.
Она начала думать про другое. Про Галину. Про Речную улицу. Про двухкомнатную квартиру, в которой одна комната стояла пустой с тех пор, как уехал последний Галинин жилец, студент, год назад.
Нина встала, прошла в коридор. Достала из-под кровати, точнее, из-под своей стороны кровати большую клетчатую сумку, ту, с которой когда-то ездила на дачу к Галине. Сумка была пустая. Нина её поставила в коридор и посмотрела на неё.
Потом пошла в ванную, собрала своё. Крем, шампунь, лекарства из аптечки, свои, именно свои, она знала что чьё. Уложила в маленький пакет. Пакет поставила рядом с сумкой.
Вернулась в комнату. Открыла шкаф. Взяла зимнюю куртку, которая висела с прошлого года, трикотажный свитер, смену белья, рабочую блузку, запасные брюки. Свитер для дома. Тёплые носки. Зарядку от телефона.
Сложила всё в клетчатую сумку. Не торопясь.
Потом взяла ежедневник и документы из нижнего ящика комода, паспорт, СНИЛС, трудовую, медицинский полис, карточку с пенсионного. Всё своё. Сложила в маленькую сумку через плечо, которая уже стояла на кровати.
Сумка получилась не маленькая. Нина её не торопилась убирать, оставила стоять у кровати.
Потом она опять пошла на кухню. Поела вчерашней гречки с остатком сыра. Помыла тарелку. Протёрла стол.
Виктор вернулся около восьми вечера.
Он вошёл, повесил куртку, разулся. Прошёл на кухню. Заглянул в холодильник, нашёл кусок колбасы.
— Есть что нормальное? — спросил.
— Гречка на плите.
— Опять гречка.
Нина сидела за столом с чаем, не смотрела на него. Виктор нарезал колбасу, взял хлеб. Начал жевать, стоя у холодильника.
— Мне пришло уведомление, что карта заблокирована, — сказал он. — Ты видела?
— Я заблокировала.
Виктор перестал жевать. Посмотрел на неё.
— Ты заблокировала. Зачем?
— Потому что сегодня с неё списали пятнадцать тысяч четыреста шестьдесят рублей без моего согласия.
— Это я купил спиннинг. «Амур-Мастер», я давно хотел. Там акция была.
— Я знаю. Я прочитала уведомление.
— Ну и что? Это общая карта.
Нина подняла на него взгляд. Виктор стоял у холодильника с куском хлеба и смотрел на неё с тем выражением, которое она хорошо знала. Не злым, нет. Слегка удивлённым. Как человек, которого потревожили без серьёзной причины.
— Общая карта, — повторила Нина. — На эту общую карту я перевела деньги три дня назад. Свои деньги, которые я заработала.
— Ниночка, ну мы же семья. Что за счёты.
— Виктор, я три месяца хожу в сапогах с подклеенной подошвой. Ты мне говоришь «подклей». Пятнадцать тысяч я не могу найти на нормальную обувь. А ты купил спиннинг.
— Спиннинг это нужная вещь.
— Для кого?
— Для меня. Я рыбак.
— Ты рыбак. А я хожу по снегу в сапогах, у которых подошва на «Суперклее» держится. Три зимы подряд.
Виктор доел хлеб. Налил себе воды из-под крана.
— Ну ты же не говорила, что срочно.
— Я говорила в октябре.
— Ну, в октябре ещё не зима была.
Нина не ответила. Она посмотрела в окно. Снег шёл уже по-настоящему, крупный, медленный.
— Разблокируй карту, — сказал Виктор. — Завтра мне бензин заправлять.
— Карту я не разблокирую.
Виктор поставил стакан на стол. Посмотрел на неё внимательнее, как будто только сейчас понял, что разговор другой.
— Это что за разговор?
— Обычный разговор, Виктор. Карту я заблокировала. Деньги с неё перевела. Завтра утром уйду к Гале.
Виктор молчал секунду.
— К Гале? Зачем к Гале?
— Пожить.
— Это что, шутки?
— Нет.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было то самое удивление, которое теперь было чуть другим. Чуть более серьёзным. Но ещё не тем, что она ожидала потом.
— Нина, — сказал он медленно. — Ты взрослый человек. Что за театр.
— Не театр.
— Из-за спиннинга?
— Не из-за спиннинга. Или из-за него тоже. Виктор, спать иди. Я завтра рано встаю.
Он ушёл в комнату. Нина убрала со стола, выключила свет и тоже легла. Сумка стояла у кровати. Виктор лежал на своей стороне и молчал. Потом заснул, она слышала по дыханию.
Нина лежала и смотрела в потолок.
Утром её будильник прозвенел в шесть. Виктор зашевелился, но не встал. Нина тихо оделась, взяла сумку, маленькую сумку через плечо, сапоги надела в коридоре. Левый снова заедал. Она не стала возиться, просто не застегнула до конца.
Вышла. Закрыла дверь.
На улице был мороз, настоящий, и снег скрипел под подошвой правого сапога. Нина шла к остановке и думала про то, что надо позвонить Галине прямо сейчас, пока не успела передумать.
Галина взяла трубку на третьем звонке.
— Галь, можно я сегодня приеду? — сказала Нина. — С вещами.
Секундная пауза.
— Езжай. Ключ под ковриком, я с утра на рынке буду. Приедешь, ляжешь, отдохни.
— Я на работу сначала. Вечером приеду.
— Хорошо. Нина.
— Что.
— Правильно, — сказала Галина, и замолчала.
Нина убрала телефон. Автобус пришёл через две минуты. Она поставила сумку на полку над сиденьем, сама села у окна.
За окном Нижнегорск просыпался медленно. Серые дома, серое небо, белый снег. Она знала этот город с детства, выросла здесь, ходила вот по этим улицам в школу, потом в техникум, потом на работу. Замуж вышла в двадцать восемь. Виктор тогда работал мастером, был деятельный, решительный, умел починить всё что угодно. Ей нравилось это в нём. Нравилось, что рядом с ним всё было как-то устроено.
Потом всё как-то перестало быть устроено. Постепенно, не в один день.
Нина смотрела в окно, и автобус вёз её на работу. В сумке лежали документы, смена одежды и шампунь. На счёте было девять тысяч двести рублей. Карта была заблокирована. На телефоне уже было одно сообщение от Виктора, пришедшее в шесть сорок: «Нина, ты серьёзно?»
Она не ответила.
Работа началась в восемь. Нина сидела за своим столом и делала то, что делала каждый день: проверяла цифры, подписывала ведомости, отвечала на вопросы Тамары Николаевны. К обеду пришло ещё два сообщения от Виктора. Первое: «Позвони». Второе, через час: «Где мой ключ от шкафа?»
Она написала на второе: «В кармане пальто, которое в левом шкафу.»
Больше ничего.
В обед она вышла на улицу, нашла скамейку у входа и позвонила в банк. Попросила выпустить новую карту на личный счёт, не на тот, который был совместный. Оператор сказал, что карта будет готова через пять рабочих дней, можно забрать в отделении.
— Хорошо, — сказала Нина.
Потом она позвонила Галине. Галина уже вернулась с рынка, спрашивала, что привезти, молока или нет.
— Я сама куплю, Галь. Ты не беспокойся.
— Я приготовлю суп. Ты когда будешь?
— После школы. Часов в десять.
— Ладно. Нина, ты хорошо?
— Хорошо. Устала немного.
— Доедешь, поешь горячего и ляжешь. Я подушку на кровать в той комнате положила. Там тепло, не беспокойся.
Нина убрала телефон. Посидела ещё минуту на скамейке, потом встала и пошла обратно в контору.
До конца дня телефон молчал.
В половине седьмого она была в школе. Взяла ведро, тряпку, прошла по коридору. Сегодня почему-то пахло мелом и апельсиновой кожурой, странное сочетание. В третьем классе кто-то нарисовал на парте смешного человечка, Нина стёрла его машинально и пошла дальше.
В половине десятого она закончила, переоделась и вышла.
Пока стояла на остановке, телефон снова завибрировал. На этот раз звонок, не сообщение. Виктор.
Она посмотрела на экран, подождала, пока он отзвонится. Перезванивать не стала.
Через минуту пришло сообщение: «Нина. Что за детский сад. Возвращайся домой. Ты не маленькая.»
Она убрала телефон.
Автобус пришёл. Нина зашла, поставила сумку на колени, закрыла глаза на несколько остановок. Не спала, просто не смотрела. Снег всё шёл.
На Речной улице она вышла, прошла двор, нашла нужный подъезд. Второй этаж. На коврике у двери лежал ключ, она подняла его, открыла замок.
В квартире было тепло и пахло супом. В прихожей горел свет. Нина разулась, поставила сумку.
Галина вышла из кухни в халате и тапочках, посмотрела на сестру молча секунду.
— Пришла, — сказала она.
— Пришла, — ответила Нина.
— Иди ужинать.
Нина повесила куртку. Прошла в ванную, вымыла руки. Посмотрела в зеркало. Потом пошла на кухню, где на столе стояла тарелка с супом, хлеб и кружка с чаем.
Она села и начала есть. Суп был куриный, с лапшой, горячий. Галина сидела напротив, держала свою кружку двумя руками и смотрела на сестру.
— Он уже звонил? — спросила Галина.
— Звонил. Я не взяла.
— Правильно.
Нина ела и молчала. Галина тоже молчала. Где-то за окном прошла машина, фары мелькнули по стене. Больше ничего не было слышно.
Когда Нина доела суп, Галина встала, убрала тарелку, поставила перед сестрой тарелку с картошкой и котлетой.
— Поешь нормально, — сказала Галина. — У тебя лицо, как будто месяц не кормили.
Нина улыбнулась. Взяла вилку.
— Галь, — сказала она. — Спасибо.
— Не за что, — ответила Галина, и пошла мыть тарелку.
За окном шёл снег. В тихой кухне пахло супом и чаем. Нина ела, и думать о чём-то конкретном не хотелось. Просто есть, просто тепло, просто тихо.
Потом она пошла в комнату, которую Галина приготовила для неё. Там стояла кровать, тумбочка, маленький шкаф. На кровати лежала подушка с чистой наволочкой, сверху плед.
Нина разложила вещи, поставила зарядку в розетку, поставила будильник на шесть. Легла.
Потолок здесь был низкий, с маленькой трещиной в углу. Нина смотрела на эту трещину.
Телефон завибрировал. Ещё одно сообщение от Виктора, в половине одиннадцатого: «Нина. Я не понимаю, что происходит. Позвони.»
Она выключила экран. Положила телефон на тумбочку.
Закрыла глаза.