Глава восьмая
Дней через десять, когда картошка была выкопана уже больше чем наполовину, а спина Надежды ныла так, что по ночам она ворочалась без сна, случилось это. Стоял погожий сентябрьский денёк — солнце ещё грело, но уже по-осеннему, с лаской, а не с жаром. Лариса пришла помогать с утра, они копали на дальнем поле, за огородами. Девчонки были в школе.
И вдруг Лариса выпрямилась, приставила ладонь козырьком, глянула в сторону дороги.
— Надька, — сказала странным голосом. — Гляди. Кто это к нам по картофельнику топает? Вроде не наш. Одетый... и не мужик наш, деревенский.
Надежда подняла голову. Вытерла пот со лба платком. И замерла.
По меже, прямо по ботве, шёл человек. Невысокий, подтянутый, в тёмно-синей рубахе с длинным рукавом, заправленной в брюки. Волосы аккуратно подстрижены. На носу — новые очки, с тонкой металлической оправой, умные, чуть блестят на солнце. И лицо... лицо было спокойное, чисто выбритое, с лёгкой улыбкой. Он шёл легко, уверенно, как будто всегда здесь ходил. И только глаза чуть щурились — то ли от света, то ли от волнения.
— Александр... — выдохнула Надежда. И лопата выпала из рук.
Лариса ахнула. Да так звонко, что вороны с берёзы взлетели.
— Ой, мамочки! — она хлопнула себя по бёдрам, даже присела от избытка чувств. — Да это же Саша! Надька, глянь — красавЕц! Да и только! Это вам не хухры-мухры! Актер с обложки журнала «Советский экран»! Вот это да... постригся, приоделся — и не узнать. А очки-то, очки — профессор прямо!
Надежда стояла, не шевелясь, смотрела на приближающегося человека и не верила глазам. Десять дней — это много. Десять дней она успела надумать всякого: и что забыл, и что обманул, и что не вернётся никогда. Даже плакала ночами в подушку, чтоб девчонки не слышали. А он вот он — идёт по полю, улыбается, и солнце в новых очках играет.
Саша подошёл вплотную. Остановился, протянул к Надежде обе руки, раскрытые ладони вверх. Жест был такой открытый, такой родной, что у Надежды перехватило дыхание.
— Здрасте, — сказал он тихо, но голосом чистым, без обычной своей робости. И, глядя Надежде прямо в глаза: — Здравствуй, Надя.
Его руки ждали её. Он хотел её обнять — это было ясно по тому, как он чуть подался вперёд, как напряглись плечи. Но Надежда вдруг смутилась. При Ларисе. На людях. И вместо того чтобы шагнуть в эти объятия, протянула свою руку — грязную, в земле, с обломанным ногтем. Пожала его сухую, чистую ладонь. Улыбнулась краешком рта — той своей улыбкой, от которой у Саши каждый раз теплело внутри.
— Здравствуй, — ответила просто. И добавила чуть слышно: — Вернулся...
Он понимающе кивнул, не стал настаивать. Только чуть сжал её пальцы и отпустил.
— Я на автобусе до вашей деревни доехал, — сказал громче, обращаясь уже к обеим женщинам. — Хотел показаться. Чтобы вы знали — я здесь. А сейчас мигом домой схожу, вещи доставлю, переоденусь, на мотоцикл — и к вам на подмогу. Картошку, гляжу, вы ещё не докопали.
— Да мы почти, — начала Лариса, но Саша уже развернулся и быстрым шагом пошёл обратно, к дороге. Исчез так же внезапно, как и появился — за кустами, за поворотом.
Лариса проводила его взглядом, потом медленно повернулась к Надежде.
— Ну, подруга, — сказала многозначительно. — Ты это... держись. Потому что такой мужик — он не каждый день с неба падает. И если он ради тебя из Питера припёрся, да ещё при параде... значит, всё серьёзно.
Надежда молча подняла лопату. Копнула землю. Но руки дрожали.
Через сорок минут — ни раньше ни позже — послышался знакомый рокот. «Урал» вынырнул из-за поворота, подкатил к полю. Саша, уже в рабочей куртке, в тех же длинных сапогах, вылез, и, без лишних слов, взял лопату, встал в ряд.
Работали до темноты. Саша копал быстро, хотя опыта деревенского ему не хватало — то лопата в корневище увязала, то комья разбивал не в ту сторону. Но старался. Надежда рядом собирала, сортировала: крупную — в подвал, на хранение; мелкую, битую — в отдельный мешок, на корм скоту. Лариса возилась с краями, подкапывала кусты, которые Надя пропустила.
Перебрасывались редкими словами: «Подай ведро», «Этот ряд хорош», «Вон тот куст ещё не брали». Но молчание было живое, тёплое, без неловкости.
Когда последняя картофелина легла в мешок, а солнце уже село за лес, Надежда выпрямилась, посмотрела на чёрное поле, на кучу мешков, на уставшего, но довольного Сашу — и почувствовала невероятную, острую радость. Как будто гора с плеч. Успели. Сделали. Всё вместе.
— Всё, — сказала она. — Шабаш. Пошли ужинать.
Дома она быстро накрыла на стол. Самовар поставила — не тот, электрический, а настоящий, тульский, из бабушкиного приданого. Нарезала сала, хлеба, солёных огурцов из кадки. Картошку отварила — свежую, только что из земли, рассыпчатую, селедочку под водочку. И бутылку поставила.
Только сели — стук в дверь. На пороге Василий. Ларисин муж. Немного навеселе, но ещё в себе. Увидел Сашу — брови поднялись.
— А это кто у нас? — спросил с притворным удивлением. — Новый жилец?
— Знакомься, — сказала Лариса сухо. — Александр. Надин... друг. Из города. Помогал картошку копать.
Василий протянул ладонь — широкую, корявую, с въевшимся мазутом. Саша пожал спокойно, без вызова.
— Василий. Будем знакомы.
Сели за стол. Василий — на своё обычное место, у окна, откуда видна дверь. Лариса рядом с ним. Надежда напротив Саши. Девчонки в своей комнате — они уже наелись.
Пили водку — по маленькой, разговорчиво. Василий весь вечер косился на Сашу. То о работе спросит: «Инженер, говоришь? А чего в Питере не сидится?» То о жизни: « Был женат , говоришь? А что развелся?» Саша отвечал спокойно, без раздражения. Наливал женщинам чай, пододвигал закуску. Василий хмурился.
— Вы, Александр, прямо профессор, — сказал он наконец, косясь на очки. — Одетый не по нашему. И руки белые. Небось, и ложку от вилки отличаете?
Лариса толкнула его локтем в бок, но он не унимался. Было в его взгляде что-то похожее на ревность. И к Саше — потому что тот умел разговаривать с женщинами без пошлости. И к Ларисе — она смотрела на Сашу с откровенным восхищением. И к Надежде — ей достался такой кавалер, а он, Василий, так и остался шоферюгой в мазуте.
Но Саша словно не замечал. Он спокойно ответил:
— Ложку от вилки отличаю. И вилку от гаечного ключа — тоже. Но картошку копать умею хуже вас, Василий. Вы в этом деле мастер — я видел, какой у вас огород. Надежда гоказывла .
Лесть, но тонкая. Василий чуть оттаял. Но до конца вечера так и сидел — ни своим, ни чужим. Посматривал, прислушивался.
К одиннадцати разошлись. Василий поднялся, глянул на Сашу:
— Вы, Александр, как? Пешком пойдёте? Или на мотоцикле. Давайте провожу. Вместе как-никак.
Саша взглянул на Надежду. Она чуть кивнула — мол, езжай, ничего, завтра увидимся.
— Спасибо, Василий. Проводите.
Они вышли. Лариса задержалась на пороге, обняла Надежду, шепнула:
— Васька ревнует. Я его знаю. Ты Сашку предупреди — пусть осторожнее. А так... молодец твой. Вернулся. И какой — загляденье. Ты, главное, сама не пропади.
И ушла.
Надежда закрыла дверь, привалилась к косяку. В доме стало тихо — только часы тикают. Она прошла на кухню, убрала со стола, вымыла посуду. Делала всё механически, а думала о своём.
«Вернулся. Какой он... другой. И не другой — тот же, но лучше. Сияющий. И руки протянул — обнять хотел. А я руку подала. Дура. Или не дура? Нельзя так, на людях. А Лариса — не чужая. Всё равно». Мысли путались. Ей казалось, что она живёт не свою жизнь, а чью-то чужую, счастливую, про которую в кино показывают. И она и верит, и не верит.
Она легла в кровать, прислушалась к себе. Внутри — странное состояние. Будто она не одна — Саша здесь, где-то рядом, в соседней деревне, может, уже спит. И всё же одна — никто не обнимет, не скажет на ночь ласкового слова. И привыкла уже к этой пустоте, и боится её потерять, и боится, что пустота заполнится, а потом снова опустеет.
— Не думай, — сказала себе вслух. — Завтра разберёшься.
И, удивившись собственной покладистости, закрыла глаза. Уснула быстро — как провалилась. Ни снов, ни мыслей. Только тёплая усталость в костях да счастливая память о том, как он шёл по полю навстречу к ней — в новых очках и с протянутыми руками.
(продолжение следует)