– Ты давай ткни ее.
– Сам иди и тыкай.
– Ткни ее, может, жива. Это ж мать твоя.
– Так и жена твоя. Что ж ты на ней прыгал вчера?
– Я?!
– Да кто ж?!
– Да это ты ее толкнул. Помнишь?
– Не. Помню, как ты прыгал на ней. Да я еще ночью смотрел. Померла.
– А как водки хотела. Аж спрятала бутылку–то. А я знал…
– Да что ты знал. Вам бы драться только. Оглашенные.
– Встать не могу, Вова. Подойди.
Вова поднялся с разваленного кресла, на котором спал, и подошел к отцу.
– Да наклонись ты.
– Ну что?
Тот взял его за футболку, притянул к себе и спросил – почему–то шепотом.
– Что делать будем?
– Да закопаем ее.
– Да где ж?
– В коровнике старом, за Клещеевкой туда. Хрен кто найдет в навозе.
– А вывезем как?
– Да на тачке. В тачку положим и увезем. Я все придумал.
Вова встал и прошелся по комнате. Высокий. Кость широкая. Красное лицо, красные руки.
Голос – громкий, низкий, сиплый.
Пили давно уже – втроем. Как всегда. Отец, мать и сын.
А тут что–то не заладилось.
Вова сел на стул, посмотрел на мать в кухне. Она лежала на полу, поджав под себя ноги.
Худая рука ее была вытянута вдоль тела. Не рука – сплошной кровоподтек. Как будто спала. Это Вовка так подсобрал ее ночью.
Лицо его сморщилось – то ли чихнет сейчас, то ли заплачет.
Что? – спросил Валерий Николаевич.
– Да жаль ее все же.
– Сама виновата. Прямо колет под лопаткой, дышать не могу. В кладовку затащи ее да прикрой чем-нибудь.
Зыркнул глазами Валерий Николаич. В окно взглянул, а там уж светло совсем.
– Ночью увезем.
Похмелиться было нечем. Отец, Валерий Николаевич – по деревенскому прозвищу Шишига – остался спать. Вовка пошел на шабашку с Коржухиным – перекапывать выпершую за зиму воротину. Коржухин был основательный мужик, далеко за пятьдесят. Пил только когда деньги были. С закусью. Договаривался с хозяевами в подробностях. Деньги за работу брал двумя огромными пальцами, аккуратно складывал купюру вчетверо и прятал во внутренний карман коричневого пиджака, которому было примерно столько же лет, сколько и Коржухину. Работали они неплохо: Коржухин погонял Вовкой, а тот бегал с испариной на лбу и вытаращенными глазами, стараясь быстрее закончить.
– Что–то ты чумной какой–то сегодня, – сказал Коржухин.
– Да выпить хочу, голова трещит.
– Да не мельтеши ты перед глазами. Сделаем – выпьешь.
Сделали. В аккурат за 15 минут до закрытия магазина успели.
Вечером Вова принес две бутылки водки. Шишига сварил картошку. Выпили, повеселели.
– Второй пузырь с собой возьмем, – распорядился Шишига, – там на месте хлопнем.
– Помянем, да, – ответил Вован, надевая куртку. – Пошли, темно уже.
– Погодь, – сказал отец, – допоздна дождемся.
Так и сидели до глубокой ночи – в куртках и сапогах. Курили, изредка перебрасываясь словами. Вова все поглядывал на часы на стене.
Во втором часу выволокли труп в сени, погрузили на тачку, накрыли сверху мешками.
Но нет: худые желтые ноги Кати Опрятной торчали из тачки, и с этим ничего нельзя было поделать. Не помещалась она в строительную тачку.
– Сапоги ее резиновые принеси. Наденем. Она же в лес пошла.
– А знаешь, почему ты пьешь, Валера? – спросила Катя – давно, еще в прошлой жизни, когда Вовке было два года. У Кати были красивые серые глаза чуть навыкате.
– Так скучно же.
– Нет, не из–за этого. Ты пьешь, потому что никого не любишь. Ни себя, ни меня, ни людей. Только Вовку – и то, пока он маленький.
– И что же со мной будет?– спросил Валера
– Ничего. Сопьешься и сдохнешь под забором. Или утонешь. Или замерзнешь где–нибудь.
– А с тобой что будет?
– А меня ты убьешь.
– С ума сошла? Так беги от меня, раз так думаешь.
– Нет. Да и некуда. Я–то тебя люблю.
Маленькая хрупкая Катя. Светлая. Русая. Высокий темноволосый Валера. Прямой нос, карие глаза, румянец во всю щеку. Красивая пара была.
На руках спустили тачку с крыльца, выкатили на задний двор, запыхались. Ночь была темной, шел дождь. Июнь в том году был дождливым.
– Поле, канава, а потом еще поле. – сказал Шишига. – Так и до утра не управимся.
Рассветет – спалимся нахрен, когда обратно пойдем. Грибники с ранья по перелескам шастают.
– В дождь не пойдут.
– На грех и палка стреляет. Да все равно. Не допрем.
Вовка откашлялся и достал бутылку из кармана куртки. Отец кивнул.
– Давай вот что. Покойной бабы Вали дом помнишь? Там дровник старый за ним, на задах. Лопухи там, крапива. Закопаем в дровнике, забросаем мусором. И близко отсюда.
– Вот же мозг ты, батя. – сказал Вован и глотнул из бутылки. Передал отцу.
Заброшенный дом стоял на отшибе, собак рядом не было. Идти недалеко, через лужок.
Соседняя улица, край деревни.
Яму вырыли довольно глубокую, круглую, уложили в нее Катю, засыпали землей. Прибрали за собой.
Шишига светил фонариком, Вован копал. Управились за пару часов.
Вова, придя домой, сел за стол, стал смотреть в окно. Светало.
– Плохо без матери, грустно, – сказал как будто про себя.
Шишига отвернулся к стене и сделал вид, что заснул.
– Вот ушла в лес и нет ее! – громыхал Вова на следующее утро в магазине. – Вчера утром ушла, сказала вечером, что пойдет. Сутки нету. Что делать–то?!
– Что в дождь-то? – спросила продавщица.
– Так самые грибы!
– Это в елочки что ль?
– Да не знаю я!
– Так искать надо, Вова. К Смыкову иди. С собакой в лес идите.
– Пойдет он со мной, как же!
– Да не гуди ты! Сейчас позвоню ему.
Бабки, которые ходят в магазин больше за разговорами, чем за продуктами, стали наперебой давать советы, хотя и смотрели на Вову с подозрением. Та ж еще алкашня.
Искали мужики Катю. И охотники на второй день приехали с собаками. И Вовка с ними
по лесу ходил. Все орал «Мама. Мама!», чуть не плакал. И Шишига тут болтался, палкой кусты обивал. Два дня искали.
Ясное дело – не нашли.
– Ты не ходи за мной. Я теперь не твоя. а Божья.
– Ты ж сама со мной пила, Катерина.
– Пила–не–пила–глупой–смолоду–была, – пропела Катя и засмеялась.
– А теперь умная стала?
– Нет, другая. Кольцо мое помнишь обручальное? Сначала ты свое пропил – сам. А потом мы мое в ломбард заложили, в магазин поехали, накупили всего. А потом оно так и пропало. Помнишь?
– Помню.
– Так Он вернул. Вот оно. Видишь?
– Не вижу. Глаза стали слабые. Ты не зли меня.
– А я и не злю. И сама не злюсь. Я тебя простила. Мне легко теперь. Хорошо.
– Да нету никакого Бога, и тебя нету, сука ты проклятая, сгинь! При жизни мучила так хоть теперь не приходи!
– А я и не уходила. Я здесь была. Все время. С тобой. Ты мне сапоги не на ту ногу надел.
Перепутал со страху. Мне больно было. Что ж теперь. Я и на это не обиделась. Прощай пока. Сам звать будешь. Но не отзовусь.
– Сгинь, Катька. Пропади пропадом! Слышишь?!
– Шишига, проснись. Ты чего это? Чего кричишь? Разморило что ли с устатку?
– Да прикемарил я. Приснилось что-то.
Серега, крепкий, серьезный мужик с начала улицы, внимательно посмотрел на покрытого испариной Валеру.
– Вставай давай да пойдем. Темнеет уже. Завтра двинем за Лисью яму, к болоту. Может, туда ушла.
На третий день приехал участковый. Сперва обошел дом, походил по заднему двору, заглянул в сарай. Вошел без стука, однако вежливо поздоровался с хозяевами, обвел глазами нищее жилье, вздохнул. Прошелся по двум спальным комнаткам, заглянул в чулан. Втянул носом воздух. Вернулся в большую комнату. Смахнул табуретку платком, грузно на нее опустился, положил фуражку на стол, потянулся, пожаловался на плохую дорогу.
Расспрашивал обстоятельно. Да только без толку. Встала утром ранехонько, собралась, корзинку взяла да и ушла в лес. 20-го, стало быть, июня, около 6 часов утра. Чья корзинка в сенях стоит? Так моя же, она со своей ушла. Вот и вовкина на шкафу стоит. А она со своей ходила, с маленькой.
Вовка все больше молчал да поддакивал. В чем была одета? Да в платье своем сереньком, и куртку надела. В красных сапожках резиновых. Косынка еще белая, да, Володька? Толково отвечал на вопросы Шишига, ни разу не сбился, голосом не дрогнул. Вовка все больше молчал да поддакивал. Что сразу искать не пошли? Так ждали же. На следующее утро тревогу подняли. Вовка по соседям побежал, а куда же.
Снял в общем первичные показания участковый. Прочитайте – распишитесь.
Уже сойдя с крыльца, участковый обернулся, внимательно посмотрел на Шишигу, стоящего на пороге, сказал: «Свезло вам, что дождь. Собака след не возьмет».
И уехал.
«Свезло нам, как же, так вашу мать», – выругался про себя Шишига, закрывая дверь.
Потом их еще дважды вызывали в город к дознавателю. Говорили они заодно, врали складно. Дело возбуждать не стали. Нету тела – нету дела. Может, и вправду сбежала Екатерина Опрятная от них, алкашей конченых. Бывали такие случаи. А нет – так все равно выкупятся, никуда не денутся.
Лето прошло, наступила осень. Осенью деревья цветут во второй раз – оранжевым, золотым, багровым. Они сбрасывают на землю свои огромные лепестки и нагими встречают холод и снег. Пространство темнеет и норовит подобраться поближе, как кошка в холодном доме – серым клубком на грудь.
Осыпаются березовые рощи, ходит Шишига на пруд рыбу ловить своими старыми удочками. Как ни в чем не бывало. И все же.
Осенней порой стали навещать Шишигу черти. Во сне. С завидной регулярностью. Они бегали по слесарной мастерской, в которой он когда-то работал, и наводили жуткий беспорядок на рабочих местах. Черные, мохнатые, маленькие, вполовину человеческого роста. Шишига хватал с верстака молоток и гнался за ними, испытывая смесь ужаса и омерзения. Адские создания гурьбой выметывались в длинный полутемный коридор, стены которого были покрашены синей масляной краской. Тусклый свет из окон падал на гладкую, как зеркало, поверхность бетонного пола, и по ней скользили их светло–бежевые почему-то копытца. Шишига так ни разу и не попал. Он яростно махал молотком, но удар, проходя как будто сквозь воду, ослабевал и не причинял нежити никакого вреда. Они просто исчезали в конце коридора – там, где клубилась тьма.
– Ты чертей видал когда-нибудь? Мохнатые такие, черные, маленькие.
– Это у баб такое между ног, батя! – ответил Вован как всегда громогласно. Типа пошутил.
– А я видел, – ответил Шишига. – Катька насылает их. Мстит мне.
Катя больше не приходила. Шишига и не звал ее. Если только в самой последней глубине своей зачумленной души – да и то так тихо, чтобы самому не услышать.
Началась третья декада октября. Шел мокрый снег. На жухлой листве он таял и растекался, как водка по коричневой столешнице.
Шишига все вспоминал ту ночь: как они сложили Катю в яме, прижав ноги к животу, как он накрыл ее лицо белой косынкой, прежде чем засыпать землей. Не хотел вспоминать – само лезло в голову.
«Кого она там вспоминала? Бога? Прям нужны мы ему. Двадцать лет не нужны были и вдруг нате – кольцо вернул. Бред какой–то».
Вова Опрятный завел между тем шашни с какой–то молодой бабой – страшной, как атомная война. Сошлись на почве любви к спиртному. Гостил у нее Вова подолгу, к отцу, правда, безропотно являлся по звонку, приносил еду и выпивку.
Деньгами делился.
«Ну что Вовка? Вовка и без меня проживет. Может, бухать меньше будет», – думал Шишига, смотря на вечно пьяного сына, к которому теперь еще и какая–то девка прицепилась. Катя не одобрила бы. Не к ночи будь помянута.
«А засемь ты плыгаль на мне?» – спросил черт, притворно шепелявя, тонким детским голоском. Он навалился на грудь Шишиге: «Засем, засем, засемь? А влесь всем засемь? А? Любись меня, Валела?» И потянулся к лицу Шишиги розовым с черным пятнышком свиным пятачком. И тут Шишиге как чернил в глаза налили. Он проснулся в холодном поту, обретя утраченную в кошмаре сновидения способность двигаться.
Это был край уже.
– Пойду я в контору, Вовка. Сдаваться пойду, не могу терпеть, душа мечется. Тебя я отмажу. Ты ни при чем, понял? Ни ухом ни рылом. Спал эти сутки, все проспал пьяный.
Я убил. Закопал я. Все я.
– Ты что! Ты зачем, батя? – сказал Вова, и красное лицо его стало каким–то жалким и маленьким. – Ты что!
– Вернусь с зоны, – видно будет, зачем. Душа болит. Дернут менты – говори как я сказал. Понял?
– Понял. Но я не хочу, батя. Не ходи. Пожалуйста.
– И я не хочу, Вова. Надо.
И поехал завтрашним утром Валерий Николаевич в РОВД с чистосердечным признанием.
Там ему сначала не поверили. Потом, выслушав, посадили в клетку. Потом его вызвал следователь. Протокол допроса Шишига даже читать не стал, подмахнул не глядя бумагу. Оформили явку с повинной. И уже не выпустили, само собой.
Потом – все пошло своим законным чередом. Эксгумация, следственный эксперимент, очная ставка с сыном. Когда Катю раскопали, Шишига спрятался за милиционера, к которому был прикован наручниками, и закрыл глаза.
Вовка остался на свободе. Хотел к бомжам знакомым в городе прибиться, да не удалось – угорели те бомжи. Похолодало – печку треснувшую затопили в заброшенном доме. Ну и отлетели их шалопутные души вместе с облаком угарного газа. Отползли, я бы сказал. Так и уехал Вова обратно в деревню, к своей ненаглядной – с фигурой столбиком и нарисованными черными бровями. Ну, хоть такая.
В последнем слове своем Валерий Николаевич был краток: сказал, что теперь ему хорошо, черти его не беспокоят и сидеть он будет с удовольствием. А также рукавицы шить на зоне. Заранее поблагодарил гуманный суд за справедливый приговор.
«Ну и хорошо!» – сказал Шишига в заключение, сел и стал смотреть в большое квадратное окно зала судебных заседаний. За окном падал снег, заметая дорогу. Шишиге не хотелось на волю. Колоть дрова, топить печь, заставлять Вовку работать. Пусто было на душе у Валерия Николаевича. И спокойно.
«Ну и хорошо», – подумал судья. – «Этому срок на пользу пойдет. Угомонится».
Дали Шишиге восемь лет с учетом явки с повинной и чистосердечного раскаяния.
Пока отец сидел, Вовка пил, гулял, шабашничал и все норовил что-нибудь украсть по мелочи, но в этом ему не везло. Стащил у одних москвичей колеса, а продать решил другим, но поблизости, на соседней улице. В итоге остался без колес и с мощным фингалом под глазом.
– Я им говорю – мои колеса, в городе купил, надо было, а они мне в морду бабах. Всей толпой. Это что за евпатория такая?! Диски, диски, какие диски, у всех такие диски теперь. Рисунок одинаковый, бляха-муха. Я ж не знал, что у них там камера снимает. В другой раз буду бить до крови, совсем москвичи обнаглели.
Бабушки в магазине сочувственно кивали и охали, стараясь не показывать Вовке содержимое кошельков, когда расплачивались с продавщицей.
– Помрешь ты, Вовка, от пьянству, – сказала одна умная старушка, которая гнала и продавала самогон.
Правый глаз у бабушки заговорщически косил на сторону. Головой вертела, как ворона, то одним глазом посмотрит, то другим. Резкость наводила.
– А не умру я никогда, – отвечал Вовка утробным басом – я заспиртованный!
И давай каблуками бить по деревянному полу. Артист был, особенно на второй бутылке.
В общем день да ночь – сутки прочь, глаза закрыл – год прошел. Вернулся Валерий Николаевич Опрятный из мест лишения свободы. Через шесть лет. Приехал на автобусе, с сумкой хозяйственной.
Пальцы гнуть не стал.
Только сказал Вове:
– Что ж ты Вовка, сука такая, ни разу к отцу не приехал, грев не прислал, пачки чая от тебя не было?!
Вова заморгал опухшими веками, ручищи со стола убрал на коленки:
– Так денег не было, батя! С чем бы я поехал, хотел, да никак, то одно, то другое. А вспоминал каждый день тебя, вечерами так сяду и думаю, как там тебе, на нарах-то.
– А не написал ни разу почему?
– Что ж я, писатель что ли?
– Да ты не придуривайся давай.
– Да я…
– Хрен ты моржовый, Вова.
– Прости, батя, – втянув голову в плечи, сказал Вовка.
Помолчали.
– Телевизор смотрю надыбал новый.
– Да пользованый. Пацан один отдал за работу. Колодец копал.
– И пульт есть?
– Все есть. батя. Смотри хоть целый день. Считай что твой.
– Пульт есть, а бабы нет. Где эта твоя?
– Так уехала давно. В городе где-то. Типа мужика другого нашла. Да есть тут еще. Созрели-перезрели.
Вовка ухмыльнулся во весь рот с прокуренными желтыми зубами. Первый страх прошел.
Шишига огляделся по углам, сделал гримасу, кашлянул в кулак.
– К матери-то заходил на кладбище?
– Не был давно.
– Что там, крест стоит?
– Ага. С Коржухиным сделали. Большой.
– Сумку мне принеси из сеней.
Шишига достал из сумки литровую бутылку водки и пакет с готовыми котлетами, купленными в городском магазине.
– Хотел я тебя, гниду, из дома выгнать, да ладно, сиди. Никого ж нет у меня больше. Стаканы давай. Выпьем. За встречу.
– За встречу, батя. Рад, что ты вернулся. Очень.
– Да ладно. Закусь не хомячь так быстро.
И ничего не изменилось. Разве что поутих Шишига. И с Вовкой больше не пил. Так, в одиночку и не до свинского отупения. Умеренно стал пить. Пенсию оформил. Велосипед починил – в магазин ездить. Удочки себе наладил. Каждый день на пруд ходил. Поставит удочки и сидит до вечера. Культурно отдыхает. Соседи поначалу сторонились его, а потом привыкли. Ну зек, ну отсидел, но не буйный же. И на помощь отзывчивый. В доме больше порядка стало. Вовка если и гужбанил, то теперь на стороне. Отец был против шумных компаний.С девочкой соседской задружился. Малая и старый.
– Дядя Валела, а почему облака кливые?
– Так где ж там тиски и молоток какой-нибудь, чтоб их спрямить. Нету. Вот и кривые.
– А Дед Молоз плиходит к тебе?
– Нет, он к взрослым не ходит, Кристя.
– И ко мне не ходит, только подалки плиносит. Но я зе не взлослая.
– Нет, просто ты спишь, а он тебя будить не хочет. Правильный мужик. Дите не трогает.
И так далее в том же духе. Коротали время в беседах.
С противоположного берега пруда добрыми вытаращенными глазами на них смотрели коровы, стоя по брюхо в воде и отмахиваясь от слепней хвостами.
Шишига, когда ездил в город за продуктами, покупал Кристине конфеты. Конфеты были дешевые, с обливкой из сои и цветной мармеладкой внутри, очень сладкие. Но фантики у них были что надо. Яркие, блестящие, с разными рисунками. Вкус один – фантики разные. Девочке нравились, она их собирала. Шишига смотрел, как она их разглаживает, и улыбался.
– Для зубов вледно, – говорила Кристя, жуя конфету.
– Так у меня все равно нет. А у тебя новые вырастут.
– Лыбу лови, кота колми.
– Да ловлю я.
Ах да. Шишига взял кота. То есть взял котенка и назвал его по-простому: Барон. Котенок вырос. И тут началось.
По ночам Барон орал во дворе так, что будил соседей. Он передушил всех крыс в подполе и съел всех мышей в сарае. Он ел даже сухих мышей, хрустя и чавкая. Но этого мало. Барон разогнал всех котов и поимел всех кошек. Ненавидя все живое, он нападал на собак, рычал на людей, шмыгал под ногами у коров и ездил верхом на соседском искрасна-черном петухе. Терпел он только больших белых свиней, да и то потому, что ел у них из корыта. Подрал когтями все, что можно было подрать, даже забор. Однажды эта тварь упала с березы со скворечником в обнимку. Шишига бил кота веником и угрожал задушить. Кот с воплями нестерпимой обиды убегал из дома. И только зимой кот смирялся. Ложился у Шишиги в ногах и урчал. Ну не выгонять же кота на мороз. Так и жили.
А еще Валерий Николаевич скопил денег с пенсии и поставил Кате Опрятной памятник. Из бетона, смешанного с мраморной крошкой. На какой денег хватило. Таких много на деревенских кладбищах. Поставили весной, в мае.
«Куколка». Он вдруг вспомнил, как называл ее много лет назад. А она и вправду была в молодости как кукла: белокожая, стройная, красивая.
Солнечный свет, проникший сквозь ветлу, падал на Шишигу, набрасывая на его лицо кружевную тень.
«Спи, куколка», – сказал он про себя, глядя на новую надгробную плиту, блестевшую на солнце, – «Скоро я приду к тебе. Сам приду. Устал».
Шишига положил на плиту горсть конфет в ярко-красных обертках.
– Папа, может еще раз тряпку помыть? – спросил неприлично трезвый и болтавшийся без дела Вовка.
– Да пойдем уже. – ответил Шишига.
Вслед им чирикали воробьи.
А в июне, дождливым ранним утром, Шишига пошел на пруд удить рыбу. Поставил удочки. И тут что-то произошло. Шишига вышел на гнилые, шаткие мостки и упал в воду.
Шел дождь, мостки были скользкими. Там сразу глубоко, метра два, а то и больше, вода внизу и в жару холодная, потому что со дна бьют ключи.
И никто не звал его в эту черную с мелкой рябью воду. Несчастный случай. Сто пудов. Не утопился же он.
Через несколько часов на пруд пришли купаться мальчишки. Увидели на берегу у мостков пакет с дохлыми ротанами, куртку, удочки. Два яйца, кусок хлеба и отпитая чекушка лежали в траве на полотенце. Чья это куртка? Дяди Валеры. А сам он где?
Купаться не стали. Пошли домой, сказали взрослым. Через несколько минут прибежал Вовка, вращая мутными глазами, – так в штанах и футболке в воду и прыгнул. И еще два мужика в воду полезли. В пруду течения нет, поэтому Шишигу нашли быстро, вытащили на берег.
«Батя, батя!» – орал Вовка, тормоша его за плечи. Но отец не слышал. Лицо его было удивительно спокойным. И даже как будто довольным. Старое, худое, морщинистое лицо.
Вовку оттащили, обняли, налили ему водки. Он был белого цвета.
Мимо пруда прошли коровы.
А девочку Кристину в тот день на улицу не пустили.
Валеру похоронили рядом с Катей. Мужики с бывшей работы занимались.
Соседи участвовали.
Вусмерть пьяного Вовку на похоронах держали под руки, а то свалился бы к отцу в могилу.
За кладбищем – ветлы, за ветлами – свалка, за свалкой – поля, перелески, дороги, потом – синий лес, а над ним – голубое небо, в котором кружатся ястребы и летят облака.
Бесконечное пространство, плывущее в бесконечном времени.
Я не знаю, вернул ли Господь Шишиге его обручальное кольцо.
Может быть, спрошу у Него, если будет такая возможность.
А Вовка действительно умер от пьянства два года назад. Я узнал об этом на днях. Как так? Как будто вчера видел его на улице. Вот он машет длинными руками и громко разговаривает сам с собой. Без шапки на морозе, в расстегнутой куртке, с вечно красной улыбающейся физиономией он проходит мимо меня и исчезает за снежной пеленой.
Теперь они лежат рядышком – мать, отец и сын. Некому носить им конфеты.
А Барона забрали на ферму добрые люди – ловить крыс. Прекрасно справляется.
Думает, наверное, что попал в рай.
Кто-то же должен попасть в рай.