История Михаила, который пять лет боролся за любовь женщины, не способной остановиться. Белые розы, разбитое стекло, ночь в саду и та самая фраза деда, которая всё изменила.
Она сказала это между вторым и третьим глотком лимонада. Просто так, будто расписание автобуса зачитала.
- Миша, я выхожу замуж за Максима Смирнова.
Смирнова. Моего однофамильца. Я стоял посреди центральной аллеи, июльская жара плавила асфальт, а у меня внутри всё превратилось в лёд. Пять лет. Пять лет я любил эту женщину, прощал, возвращал, снова прощал. И вот так, на прогулке, между глотками лимонада.
Но я забегаю вперёд. Надо с начала.
Мне было семнадцать, ей - четырнадцать. Одиннадцатый класс и восьмой. Школьная дискотека в актовом зале, колонки хрипят, кто-то притащил цветомузыку из Дома культуры. Оксана стояла у стены в белой блузке, волосы собраны в высокий хвост, и смеялась над чем-то, что сказала подруга. Я подошёл. Ноги сами понесли.
- Потанцуем?
Она посмотрела снизу вверх. Глаза карие, с искоркой.
- А ты кто?
- Михаил. Смирнов. Одиннадцатый "Б".
Она пожала плечами и пошла танцевать. Медляк. Руки на плечах, мои ладони на её талии, сердце колотится так, что, казалось, она слышит. И всё. Я пропал.
После школы я поступил в техникум. Учился на автомеханика, ковырялся в движках, а вечерами бежал к ней. Оксана была в девятом классе, потом в десятом, потом поступила в медучилище. Я подрабатывал таксистом. В 2000-м это были хорошие деньги, даже очень хорошие. Ночные смены, аэропорт, вокзал. Бывало, за ночь поднимал столько, сколько мать за неделю на фабрике.
И я тратил. На неё.
Белые розы. Она их обожала. Я знал точно: не красные, не розовые - только белые. Приезжал к медучилищу, стоял с букетом у входа. Девчонки с её курса смотрели, шептались. Оксана выходила, забирала цветы, целовала меня в щёку.
- Спасибо, Мишенька.
Мишенька. Так она меня называла. От этого слова у меня всё внутри переворачивалось.
Мы катались на отцовской шестёрке по ночному городу. Ездили на озеро за сорок километров, жарили сосиски на костре, она кутала ноги в моё одеяло. Я водил её на дискотеки, покупал мороженое, и она смеялась, и мне казалось, что ничего лучше этого смеха на свете нет.
А потом случился Лёха.
Лёха Кузнецов, её одноклассник. Высокий, светловолосый, играл на гитаре. Классика.
Она пришла ко мне в субботу. Я только вернулся со смены, глаза слипались. Оксана села на край кровати в моей комнате и сказала тихо, не глядя на меня:
- Миш, нам надо поговорить.
Я сел рядом. Взял её за руку. Рука была холодная.
- Говори.
- Я встречаюсь с Лёшей. Уже неделю. Прости.
Меня как кипятком ошпарили. Прямо с головы до пяток. Я отпустил её руку. Встал. Подошёл к окну. Во дворе дети гоняли мяч. Солнце светило. Нормальный субботний день. А у меня мир рушился.
- Как давно? Неделю, говоришь?
- Да.
Я развернулся к ней.
- Ты целовалась с ним?
Она опустила глаза.
- Миш...
- Отвечай.
- Да.
Я вышел из комнаты. Хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась. Мать выглянула из кухни с мокрыми руками.
- Мишка, ты чего?
- Всё нормально, мам.
Ничего не было нормально.
Неделю я не ел толком. Таксовал сутками, потому что дома стены давили. Телефон лежал рядом, и я каждые пять минут проверял, не позвонила ли. Не позвонила. Я набирал её номер, слушал гудки и сбрасывал. Набирал и сбрасывал. Как больной.
На восьмой день она позвонила сама.
- Мишенька, прости меня. Я дура. Он мне не нужен. Можно я приду?
И я сказал:
- Приходи.
Дурак. Наивный, влюблённый дурак.
Она пришла. Плакала. Я обнимал, гладил по волосам, говорил, что всё будет хорошо. Купил белые розы. Двадцать одну штуку. Она уткнулась в них носом и сказала:
- Ты самый лучший.
Я поверил.
Четыре месяца было тихо. Мы снова гуляли, ездили на озеро, я таксовал и откладывал деньги. Думал: может, через год снимем квартиру. Может, поженимся. Мне двадцать, ей семнадцать, но я уже тогда хотел семью. Хотел, чтобы она была моей. Только моей.
А потом появился Дима.
Диму я не знал. Какой-то парень из соседнего района. Оксана стала задерживаться после учёбы, телефон вечерами был занят. Я чувствовал. Нутром чувствовал, что опять.
- Оксана, скажи мне честно. Есть кто-то?
Мы сидели в кафе. Она мешала ложечкой чай и не смотрела на меня.
- Миш, ну что ты начинаешь.
- Я не начинаю. Я спрашиваю.
- Нет никого.
Врала. Я видел по глазам. Она всегда отводила взгляд влево, когда врала. Такая привычка.
Через три дня общий знакомый сказал: видел Оксану с каким-то парнем у кинотеатра. Держались за руки.
Я приехал к ней. Она жила с матерью в двушке на пятом этаже. Позвонил в дверь. Открыла её мать, Тамара Ивановна. Женщина строгая, всегда в халате и с папиросой.
- Миша? Проходи. Ксюша в комнате.
Оксана лежала на кровати, листала журнал. Увидела меня и вздрогнула.
- Ты зачем пришёл без звонка?
- А зачем ты мне врёшь?
Тишина. Журнал упал на пол.
- Миш, я не хотела тебя обидеть. Просто так получилось. Я уже две недели с Димой.
Две недели. И врала мне в лицо.
Я сел на стул. Руки дрожали. Хотелось кричать, но за стеной была Тамара Ивановна, и я не хотел позориться.
- Зачем? Объясни мне. Чего тебе не хватает?
Она пожала плечами.
- Не знаю, Миш. Мне просто... скучно иногда.
Скучно. Ей было скучно со мной. С человеком, который возил её по всему городу, дарил розы, ночами работал, чтобы ей хватало на всё. Скучно.
Я вышел молча. Сел в машину. Руки на руле, лоб на руках. Сидел минут двадцать. Потом завёл мотор и уехал.
Два месяца. Два месяца я жил как робот. Работа, такси, дом, сон. Друзья звали, я отказывался. Мать смотрела с тревогой, но не лезла. Она умная женщина, моя мать. Знала, когда надо дать пространство.
Через два месяца Оксана снова позвонила.
- Мишенька, Дима оказался таким... Ну, ты понимаешь. Прости меня. Я скучаю.
И я снова простил. Потому что любил. Потому что без неё было пусто. Потому что каждую ночь перед сном я видел её лицо и ничего с этим не мог поделать.
Следующий раз был самый тяжёлый.
Она поступила в медучилище, и там, на её курсе, учился Андрей Сомов. Спортивный, наглый, с золотой цепью на шее. Тогда это было модно.
Я узнал не от неё. Узнал от девчонки с её курса, которая ехала со мной домой, когда я таксовал.
- А вы же с Оксаной встречаетесь, да? Она сейчас с Андреем Сомовым ходит. Вы расстались, что ли?
Меня словно битой по голове ударили. Я довёз девчонку, высадил и поехал к медучилищу. Было пять вечера, пары заканчивались. Я стоял у входа и ждал.
Они вышли вместе. Оксана и этот Сомов. Он обнимал её за плечи. Она смеялась.
У меня потемнело в глазах.
Я подошёл. Оксана увидела меня и побледнела.
- Миша, подожди...
Я не слушал. Я смотрел на Сомова.
- Руку убери.
Он ухмыльнулся.
- А ты кто такой, командовать будешь?
Я ударил первым. Кулак попал ему точно в челюсть, он отлетел назад, зацепил ногой бордюр и сел на асфальт. Цепь золотая порвалась и полетела в кусты. Девчонки завизжали. Оксана закричала.
- Миша, прекрати! Ты с ума сошёл!
Сомов вскочил. Бросился на меня. Мы покатились по газону. Я бил, он бил. Кто-то нас разнял. У меня была разбита губа, у него заплыл глаз.
Оксана стояла в стороне и ревела.
Вечером я сидел дома, прикладывал лёд к губе. Мать молча подала мне чай и села напротив.
- Из-за неё?
- Да.
Мать покачала головой, но ничего не сказала. Только чай подвинула ближе.
С Сомовым Оксана продержалась тоже примерно два месяца. Он, как потом выяснилось, оказался ещё тот кадр. Гулял с тремя одновременно.
Она позвонила. Опятьта же песня, один мотив.
- Мишенька...
Я слушал её голос в трубке и думал: почему я не могу послать её далеко и навсегда? Что со мной не так?
Но я не послал. Я сказал:
- Приходи.
После техникума я устроился на завод. Слесарем. Огромные промышленные станки, конвейеры, прессы. Я обожал эту работу. Серьёзно, без преувеличения. Когда стоишь перед машиной высотой в три этажа и понимаешь, что от твоих рук зависит, будет она работать или встанет весь цех, это ощущение ни с чем не сравнить. Ответственность. Нужность. Мужское дело.
Я приходил домой уставший, но довольный. Руки в мозолях, пальцы пахли машинным маслом. И продолжал таксовать по вечерам. Деньги были хорошие. Не бешеные, но на жизнь хватало с запасом.
Оксана морщилась.
- Ты слесарь, Миша. Слесарь.
- И что?
- Ничего. Просто слесарь.
Она произносила это слово так, будто оно было ругательным. "Слесарь". Как будто я дворником работал или бутылки собирал. Я чинил станки стоимостью в миллионы, без меня цех стоял, но для неё я был просто слесарь.
- А кем я должен быть?
- Не знаю. Кем-то... значимым.
Значимым. Для неё "значимый" означало: дорогая машина, костюм, офис. Она после медучилища работала в поликлинике медсестрой и мечтала о другой жизни. О какой конкретно - сама не знала, но точно не о жизни с парнем в промасленной робе.
Но мы продолжали встречаться. По инерции. По привычке. По моей любви, которая никак не хотела умирать.
И вот тот день. Лето. Жара - тридцать два градуса. Центральная аллея города, липы, скамейки, фонтан не работает. Мы гуляли. Оксана в белом сарафане, волосы распущены. Красивая. Всегда была красивая. Это правда.
Она купила лимонад в ларьке. Пила маленькими глотками. А потом сказала:
- Миша, я выхожу замуж за Максима Смирнова.
Я остановился.
- Что?
- Я выхожу замуж. За Максима.
- Смирнова? Он... он мой однофамилец.
- Да. Совпадение.
Совпадение. Она выходит замуж за мужика с моей фамилией. Это было бы смешно, если бы не было так больно.
- Давно ты с ним?
- Четыре месяца.
Четыре месяца. Мы с ней всё это время встречались. Гуляли, целовались, я дарил ей розы. А она четыре месяца крутила роман за моей спиной. Четыре месяца врала. Каждый день, каждый вечер, каждый поцелуй.
Я стоял и смотрел на неё. Она отпила лимонад. Спокойно. Как ни в чём не бывало.
- Миш, ну не молчи. Скажи что-нибудь.
Я оттолкнул её. Резко, двумя руками в плечи. Она отступила назад, лимонад выплеснулся на сарафан. Я развернулся и побежал.
Бежал по аллее, мимо скамеек, мимо людей, мимо фонтана. Слышал за спиной её крик:
- Миша! Миша, подожди!
Не останавливался. Добежал до парковки, нашёл свою серебристую девятку, рухнул на сиденье, повернул ключ. Мотор рыкнул.
И я погнал.
Как я не разбился в тот вечер, до сих пор не понимаю. Летел по трассе сто сорок. Девятка дрожала, руль бился в руках. Встречные сигналили. Мне было плевать. Абсолютно плевать.
Пять лет. Пять лет моей жизни. Столько предательства. Сколько букетов белых роз. Сколько ночных смен в такси, чтобы у неё всё было. Сколько слёз, которые я глотал по ночам, когда она уходила. И всё это время она была не моя. Никогда не была моей.
Приехал в сад. Родительский сад за городом: домик, баня, грядки. Август, всё зелёное. Никого. Родители в городе.
Дверь была заперта. Ключа у меня не было. Я разбил стекло кулаком. Прямо так, без тряпки, голой рукой. Осколки посыпались, ладонь порезал, кровь на крыльце. Плевать. Вошёл внутрь.
И начал крушить.
Стулья - в стену. Посуду с полки - на пол. Банки с вареньем, материны, которые она всё лето закатывала. Звон, грохот, стекло по всему полу. Я орал. Не слова - просто звук. Животный, страшный.
Потом сел на пол среди осколков и разрыдался.
Я ревел как ребёнок. Как пятилетний мальчишка, которому сломали любимую игрушку. Только игрушкой была моя жизнь. Мои пять лет. Моя любовь.
Всю ночь я просидел на полу. Не спал. Смотрел в темноту и думал одну мысль по кругу: как я не заметил? Четыре месяца. Она целовала меня и ехала к нему. Говорила мне "Мишенька" и звонила ему. Четыре месяца. Как это вообще возможно?
К утру я затих. Лежал на диване, смотрел в потолок. Рука в порезах, кровь засохла, но я даже не промыл порез.
Мама приехала в обед.
Я услышал, как она ахнула на крыльце. Разбитое стекло, кровь на полу. Она вбежала внутрь, увидела разгром и схватилась за сердце.
- Господи! Нас обокрали! Миша! Мишенька, ты здесь?!
Я сидел на диване. Грязный, заплаканный, с порезанной рукой.
- Мам, нас не обокрали. Это я.
Она села рядом. Взяла мою руку, посмотрела на порез. Потом на меня.
- Оксана?
Я кивнул.
- Выходит замуж. За другого. За Максима Смирнова.
Мама молчала несколько секунд. Потом обняла меня. Крепко, как в детстве. И я снова заплакал. Двадцать два года, здоровый мужик, а ревел у матери на плече.
- Сынок, послушай меня. Не убивайся по ней. Значит, она не та.
- Она та, мам. Я пять лет...
- Пять лет ты бегал за девочкой, которая тебя не ценила. Ты просто не видишь других. Достойных. Поболит и пройдёт. Оксана навсегда останется в памяти, да. Но такая женщина ничего хорошего не принесёт в твою жизнь, раз не ценит.
Она промыла мне руку, забинтовала. Потом мы молча убирали осколки. Подметали, мыли пол, выбрасывали банки с вареньем. Мать ни разу не упрекнула. Ни за стекло, ни за варенье, ни за посуду. Ни слова.
Вечером я позвонил Серёге. Друг детства, самый близкий.
- Серёг, приезжай в сад. Мне хреново.
Он приехал через час. С двумя бутылками водки и батоном колбасы. Мы сели за стол в беседке.
- Рассказывай.
Я рассказал. Всё. С самого начала. Про Лёху, про Диму, про Сомова, про четыре месяца обмана. Серёга слушал, наливал, чокался молча.
- Знаешь, что я тебе скажу, Мишка? Ты сам виноват.
Я чуть стакан не выронил.
- В смысле?
- В прямом. Она уходила три раза. Три раза, Мишка. Ты что, считать не умеешь? Первый раз ушла и вернулась - можно было простить. Второй раз - ну ладно, любовь слепа. Но третий? Четвёртый? Ты же сам ей показал, что можно делать с тобой всё что угодно. Ушла, пожила, вернулась - и Мишенька простит. Удобно.
Я хотел возразить. Но не мог. Потому что он был прав.
Мы пили до темноты. Потом перебрались в лесочек за садом, сидели на бревне, смотрели на звёзды. Бутылки опустели. Как мы дошли обратно до дома, я не помню.
Утром проснулся на полу. Голова раскалывалась. Серёга храпел на диване. Я встал, открыл холодильник: пусто. Вышел на крыльцо, сощурился от солнца.
И открыл еще бутылку.
Я пил четыре дня. Четыре дня беспробудно. Серёга уехал на второй день, мать звонила, я не брал трубку. Ел то, что нашёл в саду: огурцы с грядки, хлеб с плесенью. Пил водку, сидел на крыльце, смотрел на яблони.
На четвёртый день приехал дед.
Дед Николай. Семьдесят четыре года, бывший токарь, руки как лопаты, голос как труба. Он вошёл в калитку, увидел меня на крыльце с бутылкой и остановился.
Я не встал. Даже не поздоровался.
Дед подошёл. Сел рядом на ступеньку. Помолчал минуту. Потом сказал одну фразу:
- Она не стоит того, чтобы ты портил своё здоровье.
Одна фраза. Без нотаций, без криков, без "я же говорил". Одна фраза, и я вдруг почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло. Как будто переключатель повернули.
Я посмотрел на бутылку в своей руке. Полупустая. Четвёртый день. Четыре дня я убиваю себя из-за женщины, которая четыре месяца мне врала.
Дед забрал бутылку. Поставил на землю.
- Пойдём. Баню истопим.
Он возился с баней часа полтора. Носил дрова, растапливал печь, готовил веник. Я сидел рядом и смотрел. Потом мы разделись и зашли в парилку.
Дед хлестал меня дубовым веником так, что искры из глаз сыпались. Я лежал на полке, горячий пар обжигал кожу, и с каждым ударом из меня выходило что-то тёмное: злость, обида, жалость к себе. Пот стекал ручьями, и мне казалось, что это не пот, а всё то дерьмо, которое я в себе копил пять лет.
Мы выходили на воздух, пили минералку - и снова в парилку. Три захода. К концу третьего я чувствовал себя как новорождённый. Пустой. Чистый.
Вечером я вышел на крыльцо. Пар от бани ещё клубился в сумерках. Воздух был тёплый, августовский. Где-то стрекотали кузнечики.
Я встал на ступеньке и сказал вслух - деду, себе, яблоням, небу:
- Всё. Я больше не позвоню ей. Она не разрушит мою жизнь. У меня будет счастливая жизнь.
Дед стоял в дверях бани, вытирался полотенцем. Услышал. Кивнул.
- Вот и правильно.
Два года.
Два года я просто жил. Работал на заводе, таксовал. Утром вставал в шесть, на завод - к семи. Станки, профилактика, ремонт. Обед в столовой: борщ, котлета, компот. После смены садился в свою девятку и до полуночи таксовал по городу.
Друзья звали на рыбалку - я ездил. Мать готовила пироги по воскресеньям - я приходил. Дед звал в баню - я парился. Но женщин я не замечал. Не хотел. Перегорело.
На заводе меня заметили. Я работал как вол, не опаздывал, не халтурил, знал каждый станок в цехе по имени. Ну, не по имени, но по номерам и повадкам. У каждого станка свой характер: один любит масло пожирнее, другой гудит перед поломкой за три дня, третий капризничает в холода.
Меня повысили до бригадира. Двадцать четыре года, бригадир. Мужики в бригаде были старше, кто-то косился поначалу. Но я не командовал, я работал рядом. Показывал, объяснял, брал на себя самое сложное. Через месяц приняли.
Ещё через полгода перевели в другой цех. Мастером. Мастер участка в двадцать пять - это серьёзно. Я умел договариваться: с начальством, с рабочими, с поставщиками запчастей. Умел чинить то, что другие списывали. Мне нравилось.
И вот тут, в новом цехе, я её встретил.
Василиса Геннадьевна Белоусова. Табельщица.
Её рабочее место было у входа в цех. Маленькая каморка с окошком, через которое она отмечала приход и уход рабочих. Когда я зашёл в первый рабочий день, она сидела за столом, что-то писала в журнале.
- Доброе утро. Вы новый мастер?
Я остановился. Смотрел на неё. Русые волосы до плеч, серые глаза с хитринкой, ямочки на щеках, когда улыбается. А она улыбалась.
- Да. Михаил Смирнов.
- Василиса. Можно Вася, так все зовут.
Она засмеялась. Этот смех. Звонкий, заводной, как колокольчик на ветру. У меня перехватило дыхание.
- Ну, проходите, Михаил. Я вас отметила.
Я прошёл в цех и думал о ней весь день. Весь день! Я два года ни о ком не думал, а тут один смех - и всё.
Но я не торопился. Научен горьким опытом. Присматривался.
Стал чаще заглядывать в табельную. То журнал сверить, то график уточнить. Приносил ей чай из автомата. Потом стал носить конфеты. Она любила "Коровку", я вычислил это на третий день, когда увидел фантик на её столе.
- О, "Коровка"! Мои любимые! Михаил, вы волшебник.
И опять этот смех.
За ней ухаживали многие. Серьёзно, многие. Начальник смены приносил цветы. Крановщик Петрович, мужик пятидесяти лет, приходил "просто поговорить" каждое утро. Молодой инженер из конструкторского бюро присылал записки.
Но Василиса не из тех, кто ведётся на первого встречного. Она была сдержанная. Приветливая со всеми, но никого не подпускала близко. Улыбалась, шутила, но граница была чёткая.
Я это уважал. После Оксаны, которая летела на каждого нового мотылька, Василисина сдержанность была для меня как холодная вода в жару.
Первое сентября. Начало осени, листья только начали желтеть, воздух прозрачный. Я подошёл к её окошку утром и сказал:
- Василиса, приглашаю вас в парк после смены.
Она подняла глаза от журнала. Посмотрела на меня внимательно. Секунда. Две. Три.
Потом засмеялась. Так звонко, что крановщик Петрович, проходивший мимо, споткнулся.
- В парк? А что мы там будем делать?
- Гулять. Есть мороженое. Смотреть на белок.
- На белок?
- Там живут белки. Рыжие. Берут орехи из рук.
Она наклонила голову набок.
- Ладно, Михаил. В парк так в парк.
Моё сердце подпрыгнуло. Я чуть не побежал по цеху. Еле сдержался.
После смены мы вышли вместе. Она надела лёгкую куртку, перекинула сумку через плечо. Мы шли пешком, парк был в двадцати минутах от завода.
- Расскажи мне что-нибудь о себе, Михаил.
- Можно на "ты"?
- Можно.
Она улыбнулась. Ямочки.
Я рассказал: про техникум, про завод, про такси. Не стал рассказывать про Оксану. Не потому, что скрывал, просто не хотел тянуть прошлое в этот вечер.
Василиса рассказала о себе. Выросла с бабушкой. Родители развелись, когда ей было шесть. Мать уехала в другой город, отец пил. Бабушка забрала её к себе, вырастила, выучила.
Бабушка год назад умерла. Однушка её осталась Василисе.
- Я живу одна. Тихо, спокойно. Книжки читаю по вечерам.
- И не скучно?
Она посмотрела на меня.
- Бывает. Но лучше одной, чем с кем попало.
Мне понравился этот ответ. Очень.
Мы нашли белок. Рыжие, наглые, хватали орехи прямо с ладони. Василиса визжала от восторга, когда белка забралась ей на руку.
- Михаил! Она на мне сидит! Сидит!
Я смотрел на неё и думал: вот она. Вот эта женщина. Мама была права.
Мы стали встречаться. Без спешки. Я приходил к ней после смены, мы готовили ужин вместе. Она варила борщ, я резал хлеб. Простые вещи. Нормальные вещи.
Она ни разу не сказала мне: "Ты просто слесарь". Ни разу не скривилась, когда я приходил в робе. Наоборот.
- Мне нравятся твои руки. Сильные. Рабочие.
Она брала мою ладонь и водила пальцем по мозолям. И мне казалось, что весь мир сжался до этого прикосновения.
Я не дарил ей белых роз. Я дарил ей ромашки. Потому что она любила ромашки. Потому что она была ромашка. Простая, тёплая, настоящая.
Через три месяца. Ноябрь. Первый снег за окном. Мы лежали на её диване, смотрели какой-то фильм по телевизору. Она вдруг нажала на паузу и повернулась ко мне.
- Миш.
- Что?
- Я беременна.
Тишина. Снег за окном. Телевизор замер на стоп-кадре: какой-то актёр с открытым ртом.
Я сел. Посмотрел на неё. Она кусала губу, и в глазах стоял страх.
- Ты... правда?
- Правда. Тест показал две полоски. Я боюсь, Миш.
Я обнял её так, что она пискнула.
- Чего ты боишься, дурочка моя?! Это же счастье!
- Ты не злишься? Мы же всего три месяца вместе...
Я отодвинулся, взял её лицо в ладони. Серые глаза, мокрые ресницы, ямочки.
- Василиса. Я двадцать шесть лет ждал этого момента. Всю жизнь ждал. Мы поженимся.
Она заплакала. Но это были другие слёзы. Хорошие.
Свадьбу сыграли через три месяца. Февраль, мороз двадцать градусов, снег по колено. В загсе мы оба тряслись, но не от холода.
Василиса была в простом белом платье, без фаты, с букетом ромашек. Откуда зимой ромашки? Мать нашла в цветочном магазине, заказала специально. Стоили они как крыло от самолёта, но мать сказала: для невестки не жалко.
Нас было двадцать человек. Мои родители, дед Николай, Серёга с женой, мужики с завода, подруги Василисы. Праздновали в нашем саду. Да, зимой, в саду. Отец протопил дом, мать наготовила столько, что столы прогибались. Холодец, пироги, салаты, домашняя настойка на вишне.
- Горько! Горько!
Я целовал Василису, а она смеялась мне в губы. Двадцать человек топали ногами и хлопали. Потом подтянулись соседи по саду, кто-то принёс гармонь, кто-то ещё выпивку. До полуночи гуляли. Танцевали прямо на снегу, в валенках.
Дед Николай подошёл ко мне, когда я вышел на крыльцо покурить. Встал рядом, положил руку на плечо.
- Вот это, Мишка, стоит того.
Я кивнул. Горло перехватило.
- Да, дед. Стоит.
До сих пор вспоминаю ту свадьбу с таким счастьем, что комок в горле.
В мае родился Вова. Владимир Михайлович Смирнов. Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Орал так, что стёкла дрожали.
Когда мне его показали в роддоме через окно, я стоял внизу и плакал. Серёга стоял рядом, хлопал по спине.
- Мишка, ты чего ревёшь?
- Сын, Серёг. Сын.
Василиса вышла из роддома на пятый день. Я стоял с букетом ромашек и голубыми шарами. Она спустилась по ступенькам, бледная после родов, но светилась вся, как лампочка.
- Дай мне его.
Она передала конверт. Я взял сына на руки. Он был такой маленький. Такой лёгкий. И такой мой.
- Привет, Вовка. Я твой папа.
Через два года родилась Вероничка. Девочка. Рыжая, в бабушку. Тихая, в отличие от Вовки, который уже в два года носился по квартире как торнадо.
Мы жили в Василисиной однушке. Вчетвером в однушке - это, конечно, было тесно. Вовка спал на раскладушке, Вероничка - в кроватке, мы с Василисой - на диване. Но мы не жаловались. Ни разу.
Мы взяли ипотеку. Трешка на окраине, зато своя. Новый дом, лифт работает, балкон с видом на парк. Василиса стояла в пустой квартире, дети бегали по комнатам, и она смеялась.
- Миш, у нас квартира! Своя!
- Наша, Вась. Наша.
Летом жили в саду. Дети - на грядках, в малине, в вишне. Вовка помогал прадеду Николаю строить новый забор. Вероничка собирала букеты из одуванчиков.
Потом мы купили свой собственный сад. Недалеко от родительского. Шесть соток, домик-развалюха, но я привёл его в порядок за одно лето. Руки-то рабочие.
Мои родители были счастливы. Мама помогала Василисе с детьми, они подружились. Вася называла маму "мамой", и та расцветала каждый раз.
Мы жили дружно. По-настоящему дружно, без показухи. Ссорились? Конечно, ссорились. Из-за денег, из-за быта, из-за того, кому идти за молоком. Но мирились быстро. Василиса умела разрядить обстановку одной фразой, одним взглядом. Или своим смехом.
- Миш, хватит дуться. Иди сюда, поцелую.
И я шёл. Куда я денусь.
Прошло пять лет. Вовке семь, пошёл в первый класс. Вероничке пять, ходила в садик. Василиса вышла на работу, но уже не табельщицей, а в бухгалтерию завода. Я работал замом начальника цеха. Серьёзная должность. Серьёзная зарплата.
Лето. Василиса уехала с детьми к тётке на юг на семь дней. Я остался. На работе завал, два станка в ремонте, новый заказ горит. Вечерами ездил в родительский сад, помогал отцу с теплицей.
В тот день я приехал в сад часов в шесть вечера. Солнце ещё высоко, жара. Открыл калитку, пошёл к дому.
У крыльца стояла женщина.
Я не сразу её узнал. Похудела, волосы покрасила в рыжий, одета ярко, но как-то неряшливо. Юбка мятая, босоножка на левой ноге надорвана.
- Привет, Мишенька.
Меня обдало холодом.
Оксана.
Она стояла и смотрела на меня. Карие глаза, но без той искорки. Потухшие. Под правым глазом, если присмотреться, желтоватый след синяка. Старый, почти прошёл.
- Ты что здесь делаешь?
Она переступила с ноги на ногу. Дёрнула ремешок сумки.
- Мне нужно поговорить с тобой.
- О чём? У нас нет общих тем.
- Есть, Миша. Есть.
Она села на ступеньку крыльца. Не спрашивая разрешения. Как будто имела право.
- Максим бьёт меня. Уже полгода. Сначала толкал, потом стал замахиваться. Месяц назад выбил передний зуб.
Она улыбнулась. И я увидел: верхний зуб справа искусственный, немного выделяется по цвету.
- Оксана, мне жаль. Но это не моё дело.
Она подняла голову.
- Миша, я ошиблась. Я тогда ошиблась. Я должна была остаться с тобой.
- Но ты не осталась.
- Знаю. И я жалею каждый день. Он дал мне квартиру, машину. Мы ездили отдыхать. Но я его не полюбила. Ни разу за все эти годы. Ни разу, Миша. Ни одного дня.
Она встала. Подошла ко мне. Положила руку мне на грудь.
- Лучше тебя у меня никого не было. И не будет.
Я снял её руку. Аккуратно, но твёрдо.
- Оксана, я женат. У меня двое детей. Жена, которую я люблю. Дом. Семья. То, о чём я мечтал.
- Но ты же меня любил! Пять лет!
- Любил. Прошло. Давно прошло.
Она отступила. Лицо исказилось.
- Ты пожалеешь, Миша.
- Может быть. Но не о том, что выбрал Василису.
Она развернулась и ушла. Я стоял на крыльце и смотрел, как она идёт по дорожке к калитке. Спина прямая, каблуки стучат по плитке. Ушла. Калитка хлопнула.
Я сел на ступеньку. То самое крыльцо, где семь лет назад сидел с дедом и минералкой. То самое крыльцо, где я решил, что буду счастливым.
И я был счастливым. Есть.
Василиса позвонила вечером.
- Мишка, как ты там без нас? Не скучаешь?
- Скучаю страшно. Когда приедете?
- Через три дня. Вовка обгорел, представляешь? Весь красный ходит.
- Намажь сметаной.
- Уже. Он ревёт, что он теперь "индеец". Вероничка ему объяснила, что индейцы красные от природы, а не от солнца, и они поссорились.
Я засмеялся. Первый раз за этот вечер.
Я не рассказал ей про Оксану. Не потому, что скрывал. Просто не хотел тянуть прошлое в наш дом.
Прошло ещё пять лет.
Вовке двенадцать, ходил на борьбу, крепкий пацан. Вероничке десять, рисовала, мечтала стать художницей. Ипотеку выплатили. Я работал замом, Василиса - в бухгалтерии, дед Николай всё ещё парил нас в бане по субботам, хотя ему уже перевалило за восемьдесят.
На завод устроилась Нина. Общая знакомая, мы с ней учились в техникуме. Она попала ко мне в цех экономистом.
- Михаил Николаевич, я вас и не узнала! Мастер, зам! Вот это карьера!
Я усмехнулся.
- А ты всё такая же. Садись, чай будешь?
Мы разговорились. Вспомнили техникум, общих знакомых. И тут она, не подумав, сказала:
- А ты знаешь, что с Оксаной?
У меня дёрнулась щека. Не хотел слышать. Но Нина уже говорила.
- Она развелась с тем Смирновым. Ну, с Максимом. Он её бил, ты слышал? Ушла от него. Замуж больше не вышла. Живёт то с одним, то с другим. Вроде месяц-два - и расходятся. Детей нет.
Нина отпила чай и добавила:
- Жалко её. Красивая была девка. А жизнь как-то не сложилась.
Я молчал. Не жалко мне было? Честно? Было. Где-то далеко, на самом дне, шевельнулось. Не любовь, нет. Давно не любовь. Просто память. Белые розы, серебристая девятка, озеро за сорок километров. Она была частью моей юности, и юность не выкинешь.
Но я допил чай, убрал чашки и пошёл работать. Потому что дома ждала Василиса. Дети. Жизнь.
Ещё три года.
Нина как-то зашла в кабинет, села на стул, лицо странное.
- Михаил, ты помнишь, я рассказывала про Оксану?
- Помню. Давно было.
- Так вот. Она увела мужчину из семьи. Родила сына. Потом они разошлись. Мужик вернулся к жене. А Оксана теперь одна с ребёнком. Работает в аптеке.
Я смотрел в окно. За стеклом шёл мокрый октябрьский снег. Серый, тяжёлый.
- Нина, зачем ты мне это рассказываешь?
- Не знаю. Просто к слову пришлось. Ты же встречался с ней.
- Двадцать лет назад. Это другая жизнь.
Нина пожала плечами и ушла.
Я остался в кабинете. Откинулся на стуле. Потолок белый, лампа гудит. За стеной стучат станки.
Двадцать лет. Если бы она тогда не сказала: "Я выхожу замуж за Максима Смирнова", что было бы? Может, я бы женился на ней. Может, мы бы мучились вместе, она бы уходила и возвращалась, и я бы прощал, пока не стёрся бы в пыль. Может, сейчас сидел бы один в однушке и пил.
А может, Василиса вышла бы за того инженера из конструкторского бюро. И её смех звучал бы для другого.
Нет. Вышло как вышло. И вышло правильно.
Вечером я приехал домой. Василиса стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Вовка делал уроки за кухонным столом. Вероничка рисовала в своей комнате на полу, разложив краски вокруг себя.
- Привет, пап!
- Миш, руки мой и за стол. Суп остывает.
Я снял куртку, повесил на крючок. Подошёл к Василисе сзади, обнял за плечи. Она прижалась спиной.
- Ты чего такой ласковый?
- Просто так.
Она повернула голову, чмокнула меня в щёку.
- Ладно, просто так. Садись, ешь.
Я сел за стол. Вовка подвинул мне хлебницу. Вероничка показала рисунок.
- Это мы, пап. Вот ты, вот мама, вот Вовка, вот я.
- Почему у меня голова квадратная?
- Потому что ты умный. У умных людей квадратные головы.
Вася фыркнула. Вовка заржал. Я смотрел на этот рисунок, на четырёх кривых человечков под кривой яблоней и думал: дед был прав. Вот это стоит того. Вот это и стоит.
А белые розы давно завяли.
Иногда, очень редко, я вспоминаю тот вечер: жара, аллея, лимонад. Её голос: "Я выхожу замуж за Максима Смирнова". Как я бежал. Как летел на девятке по трассе. Разбитое стекло в саду. Четыре дня водки.
И деда на крыльце.
"Она не стоит того, чтобы ты портил своё здоровье".
Одна фраза. Одна фраза спасла мне жизнь.
Бывают такие женщины. Не гулящие, не пропащие. Просто им чего-то не хватает. Всегда. Что бы ты ни дал, сколько бы ни старался, они тянутся дальше, к следующему. Как мотыльки на свет: подлетают, обжигаются, летят к другой лампочке. И так без конца.
Оксана была такой. Я не знаю, счастлива ли она сейчас. Может, и нет. А может, уже нашла кого-то, кто её понял. Не знаю. Не моё дело.
Моё дело ждёт на кухне. Мешает суп. Смеётся тем самым смехом.
И рисует кривых человечков под яблоней.
Прошлой субботой мы ездили в сад. Уже в наш, не в родительский. Отец два года как на пенсии. Теперь приезжает к нам.
Вовке пятнадцать. Здоровенный лоб, на полголовы меня выше. Помогал ставить новый забор. Работает споро, молча, как дед Николай.
Вероничка, тринадцать лет, сидела на веранде с альбомом. Рисовала сад: кусты малины, старую яблоню, которую я привёз с родительского участка, маленький прудик, который мы выкопали втроём с Вовкой.
Василиса собирала клубнику. Я подошёл к ней, присел рядом на корточки.
- Вась.
- М?
- Спасибо.
Она повернулась. Серые глаза, ямочки, морщинки у глаз, которых раньше не было. Сорок лет, а всё та же.
- За что, Миш?
- За всё. За Вовку. За Вероничку. За то, что ты есть.
Она засмеялась. Тот самый смех. Звонкий, заводной.
- Мишка, ты пьяный, что ли?
- Трезвый. Абсолютно трезвый.
Она ткнула мне в руку ведро с клубникой.
- Ну раз трезвый, неси в дом. Я варенье буду делать.
Я взял ведро. Пошёл к дому. Вовка строгал доску, Вероничка рисовала, Василиса напевала что-то за кустами.
Обычный субботний день.
Самый лучший день на свете.