Галина нашла в куртке мужа визитку нотариуса. На обороте было написано имя, которое она не знала. Через три дня всё должно было решиться.
Визитку Галина нашла в четверг. Она полезла в карман его куртки за ключами от гаража, а вытащила белый картонный прямоугольник с золотым тиснением. «Комаров Д. В., нотариус». На обороте, наискось, карандашом: «Суббота, 11:00. Жанна».
Она перевернула визитку. Потом ещё раз. Как будто на ней могло появиться объяснение.
Ключи от гаража лежали в другом кармане. Она достала их, закрыла шкаф и пошла на кухню ставить чайник. Руки работали сами: кран, вода, конфорка. А голова уже считала. Четверг. Пятница. Суббота.
Три дня.
С Виктором они прожили девятнадцать лет. Познакомились на дне рождения общего приятеля, в тесной кухне хрущёвки, где пахло винегретом и кто-то постоянно задевал локтем холодильник. Ей было двадцать три, ему двадцать пять. Он тогда носил клетчатую рубашку, заправленную в джинсы, и смеялся так, что соседи стучали по батарее.
Теперь ему сорок четыре. Рубашки он давно сменил на поло. Смеялся редко. А когда смеялся, Галина не всегда понимала, чему.
Дача досталась ей от бабушки. Деревянный дом в Калужской области, шесть соток, яблони, которые бабушка сажала ещё в семидесятых. Галина помнила, как в детстве собирала антоновку в эмалированный таз, а бабушка стояла рядом в платке и командовала: «Нижние не трогай, пусть дозреют». Таз был белый с синими цветами. Она до сих пор хранила его на чердаке.
Когда бабушка умерла, Галина оформила дачу на себя. Виктор помогал с документами, ездил в МФЦ, стоял в очередях. Он тогда ещё делал такие вещи.
- Оформи на нас двоих, - сказал он тогда.
- Зачем? Это бабушкина.
- Ну, мы же семья.
Она не стала спорить. Но оформила на себя. Что-то внутри подсказало: не надо. Не потому что не доверяла. Просто бабушка оставила это ей. Лично ей. И менять что-то казалось неправильным.
Виктор обиделся. Не сильно, не громко. Просто замолчал на два дня, а потом сделал вид, что ничего не было. Он умел это: делать вид.
Вечером, когда он вернулся с работы, Галина уже знала: спрашивать напрямую нельзя. Спросишь, он отопрётся. Или переиграет. Или скажет, что визитка чужая, нашёл на парковке, подобрал машинально.
Она поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. Села напротив.
- Как день?
- Нормально. Устал.
Он ел быстро, не поднимая глаз. Вилка стучала о тарелку мерно, как метроном. Галина смотрела на его руки. Крупные, с короткими пальцами, с обручальным кольцом, которое давно врезалось в безымянный палец. Он поправился за последние годы.
- В субботу планы есть? - спросила она.
- В субботу? - он на секунду замер. Вилка остановилась на полпути ко рту. - Надо к Серёге заехать, он просил с проводкой помочь.
Ложь была ровной, привычной, хорошо подогнанной. Как паркет, который они стелили в коридоре три года назад. Ни одной щели.
- Ладно, - сказала Галина.
Она встала, убрала свою тарелку в раковину и включила воду. Горячая вода хлынула на руки. Она не отдёрнула их.
Ночью, когда Виктор уснул, она достала его телефон. Не из ревности. Она давно перестала ревновать. Ревность требует надежды, а надежда у неё кончилась примерно тогда, когда он перестал целовать её, уходя на работу. Года четыре назад. Или пять. Она не помнила точно.
Телефон был без пароля. Виктор считал себя умнее любых подозрений.
Переписка нашлась быстро. Контакт был записан как «Жанна С.». Галина открыла.
Первое сообщение от Жанны: «Скинь адрес дачи, мне для документов».
Ответ Виктора: «Калужская обл., Малоярославецкий р-н, деревня Кривошеино, уч. 17».
Она читала дальше. Пальцы листали медленно, как страницы книги, от которой подташнивает, но оторваться невозможно.
«Нотариус сказал, нужна кадастровая выписка. Ты сделал?»
«Да, уже заказал на госуслугах.»
«В субботу в 11 приедем оба. Не забудь паспорт.»
«Не забуду. Целую.»
Целую. Галина закрыла телефон. Положила его на тумбочку, экраном вниз. Потолок в спальне был неровный, с трещиной от угла до люстры. Она изучала эту трещину каждую ночь последние двенадцать лет. Трещина не менялась. Всё остальное менялось.
Он собирался переписать дачу. Бабушкину дачу. На женщину, которую звали Жанна.
Галина лежала на спине и дышала ровно, считая выдохи. Один. Два. Семь. Четырнадцать. На четырнадцатом она встала и пошла на кухню. Пить воду.
Утро пятницы пахло кофе и дождём. Виктор уехал рано, чмокнул воздух рядом с её щекой и сказал: «Вечером буду поздно, совещание затянется». Галина кивнула. Стояла в халате у двери и смотрела, как он завязывает шнурки. Левый, правый. Всегда в таком порядке.
Когда дверь закрылась, она села за стол и открыла ноутбук. Набрала в поисковике: «Может ли муж переписать недвижимость жены без её согласия».
Ответ был простой. Нет. Не может. Дача оформлена на неё, получена по наследству до брака. Это её личная собственность. Виктор не имеет на неё прав.
Но Галина читала дальше. И нашла другое. Если бы дача была оформлена на них двоих, как он хотел тогда, всё было бы иначе. Совместная собственность, раздел, торг, суды. А так, его имени в документах нет.
Она откинулась на спинку стула. За окном моросило. Капли ползли по стеклу, сливаясь друг с другом, образуя кривые дорожки.
Тогда что он собирается подписывать у нотариуса?
Она перечитала переписку. Скриншоты она сделала ночью и отправила себе на почту. Кадастровая выписка. Адрес участка. Паспорт. Всё выглядело так, будто он считает дачу своей. Или верит, что сможет как-то провернуть.
А может, он подделал документы?
Галина набрала номер Росреестра. Автоответчик, ожидание, музыка из восьмидесятых. Через одиннадцать минут ей ответили.
- Мне нужно проверить сведения о праве собственности на земельный участок.
- Кадастровый номер?
Она назвала. Женщина на том конце щёлкала клавишами.
- Правообладатель: Кузнецова Галина Андреевна. Обременения отсутствуют. Переход права не зарегистрирован.
- Никаких заявлений в обработке?
- Нет.
Галина положила трубку. Значит, он ещё ничего не оформил. Только готовился. Собирал бумаги, как собирают вещи перед переездом, аккуратно, по списку.
Но зачем нотариус, если он не собственник?
И тут она поняла. Он мог готовить доверенность. На себя. От её имени. Подделать подпись. Или придумать что-то ещё. Она не знала, что именно. Но знала мужа. Он всегда находил обходной путь. На работе его за это ценили. Дома это было по-другому.
В обед она позвонила Рите. Подруга с юридическим образованием, которая работала в страховой компании и знала про недвижимость больше, чем любой риэлтор.
- Рит, если муж пытается переоформить мою дачу, которую я получила в наследство, что он может сделать?
Пауза. Звук клавиатуры.
- Без твоего согласия? Ничего. Если наследство оформлено до брака и в браке вы не меняли режим собственности, это твоя личная. Точка.
- А если он попытается подделать доверенность?
- Нотариус обязан проверить личность доверителя. Ты должна присутствовать лично. Подделка подписи, это уголовка, Галь. Двести статья, триста двадцать седьмая. Мошенничество, подделка документов. Он не настолько дурак.
Галина молчала. За окном дождь усилился. Стук по подоконнику стал чаще, громче.
- Или настолько? - осторожно добавила Рита.
- Не знаю. Я думала, что знаю его. Двадцать лет почти.
- Послушай. Позвони нотариусу. Вот этому, с визитки. Спроси, на какое число у него запись на имя Кузнецова.
- Могут не сказать.
- Попробуй. Скажи, что ты жена и хочешь уточнить время. Или скажи правду. Что муж пытается провернуть что-то с твоей собственностью.
Галина записала совет на салфетке. Почерк был мелкий и кривой, буквы налезали друг на друга.
Она позвонила нотариусу в четыре часа. Голос был деловой, ровный. Привыкла к таким звонкам.
- Комаров Дмитрий Васильевич. Нотариальная контора.
- Добрый день. Моя фамилия Кузнецова. Мой муж, Кузнецов Виктор Николаевич, записан к вам на субботу, на одиннадцать часов.
- Минуту.
Галина слышала шорох бумаг. Или это ей казалось.
- Да, вижу запись. Кузнецов В. Н. и Серова Ж. А. Договор дарения.
- Дарения чего?
- Я не могу разглашать содержание документов. Но если вы полагаете, что ваши права могут быть нарушены, рекомендую обратиться с заявлением.
- Он не собственник того, что собирается дарить. Собственник я.
- В таком случае сделка не может быть оформлена без вашего участия и согласия. Если документы на объект не подтвердят его право, я не удостоверю договор.
Галина сжала телефон двумя руками. Костяшки побелели.
- Но он придёт. С документами.
- Если документы окажутся поддельными, это совсем другая история. Я обязан уведомить правоохранительные органы.
- Спасибо.
Она положила трубку. Села на табуретку в коридоре, ту самую, с треснутой ножкой, которую Виктор обещал починить два года назад. Табуретка покачнулась. Галина выпрямила спину.
Договор дарения. Он собирался подарить Жанне её дачу. Бабушкину дачу с антоновкой и чердаком и белым тазом с синими цветами.
Вечером она не стала готовить ужин. Просто не стала. Виктор пришёл в восемь, увидел пустой стол и нахмурился.
- А поесть?
- В холодильнике есть сыр и хлеб.
- Я целый день работал, Галя.
Она сидела на диване и листала старый фотоальбом. Бабушкин. Чёрно-белые карточки с рваными краями, где молодая бабушка стоит рядом с кустом смородины и щурится на солнце. На обороте одной фотографии карандашом: «Кривошеино, лето 1973».
- Ты меня слышишь?
- Слышу.
- И?
- И ничего. Сыр в холодильнике.
Он постоял в дверном проёме. Потом ушёл на кухню. Было слышно, как он хлопает дверцей, как режет хлеб, как наливает воду в стакан. Звуки обычного вечера в обычной квартире, где всё давно не обычно.
Галина перевернула страницу альбома. Вот бабушка с дедом у крыльца. Дед держит лопату. Бабушка, лейку. Между ними маленькая девочка в белых колготках, это мама. Лица серьёзные, как на паспорт. Только у мамы в руке ромашка, и она смотрит не в камеру, а куда-то вбок, на что-то, чего на фотографии нет.
Виктор вернулся с бутербродом. Сел в кресло напротив.
- Ты обиделась на что-то?
- Нет.
- Тогда что?
- Ничего, Витя. Ешь свой бутерброд.
Он жевал. Она листала. Между ними было полтора метра и девятнадцать лет. Или то, что осталось от них.
Ночью Галина снова не спала. Лежала на своей половине кровати и думала. Не о Жанне. Не о даче. О том, в какой момент всё сломалось.
Может, когда родился Антон и она три года не выходила из дома. А Виктор работал допоздна и приходил, когда ребёнок уже спал. Она кормила, стирала, укачивала, а он спрашивал: «Почему в доме бардак?»
Может, когда Антон пошёл в школу и она вышла на работу. Виктор сказал: «Зачем тебе эта контора, я же зарабатываю нормально». Она пошла всё равно. Бухгалтером в поликлинику. Зарплата маленькая, но своя. Это было важно.
А может, когда пять лет назад они поехали на дачу вдвоём, без Антона, и она предложила посидеть вечером на крыльце, как раньше. Он сказал: «Комары сожрут». И включил телевизор.
Комары. Она лежала и вспоминала этих комаров. Летний вечер, запах скошенной травы у забора соседей, оранжевое небо за соснами. Она стояла на крыльце одна. Из дома доносился футбольный комментатор.
Тогда она поняла. Не словами, а тем самым ощущением, которое живёт не в голове, а где-то в позвоночнике, между лопатками. Ощущение, что ты одна. Даже когда рядом кто-то есть.
Утро субботы. Последний из трёх дней.
Галина проснулась в шесть. Виктор ещё спал, повернувшись к стене. Она встала тихо, оделась и вышла на кухню. Сварила кофе. Настоящий, в турке, как бабушка учила: на медленном огне, помешивая ложкой, не давая закипеть.
Кофе пах горьковато и темно. Она сделала глоток и обожгла язык. Боль была правильная, точечная. Она сосредоточилась на ней.
План был простой.
В восемь она позвонила маме.
- Мам, доброе утро.
- Галочка, что случилось? Ты никогда по субботам не звонишь.
- Мне нужно с тобой поговорить. Про дачу.
Пауза. Мама жила в Туле, одна, в двухкомнатной квартире с котом и геранью на подоконнике. Ей было шестьдесят семь, но голос по телефону звучал на сорок.
- Что с дачей?
- Виктор пытается переоформить её на другую женщину.
Тишина. Потом мамин голос, тихий, без паники:
- Он не может. Это бабушкина.
- Я знаю. Но он записался к нотариусу на сегодня.
- Ты документы проверяла?
- Звонила в Росреестр. Всё чисто, собственник я. Но он мог подготовить что-то.
- Галя, слушай меня. Бабушка эту дачу тридцать лет держала. Когда дед умер. Когда деньги кончились. Когда крышу сорвало в девяносто четвёртом. Она её не отдала. И ты не отдашь.
Галина сжала кружку. Тёплая, шершавая, со сколом на ручке. Она закрыла глаза.
- Не отдам.
В девять тридцать Виктор вышел из спальни. Побритый, в чистой рубашке. Пахло одеколоном, который она ему не дарила. Сладковатый, с нотой чего-то цитрусового. Раньше он пользовался простым лосьоном после бритья из синей бутылки.
- Я к Серёге, - бросил он, натягивая куртку. Ту самую, в кармане которой лежала визитка.
- Хорошо, - сказала Галина.
Он посмотрел на неё. Быстро, оценивающе. Потом отвернулся.
- Буду к обеду.
Дверь хлопнула.
Галина подождала две минуты. Потом набрала номер нотариуса.
- Дмитрий Васильевич, это Кузнецова Галина Андреевна. Мы с вами вчера разговаривали.
- Да, помню.
- Мой муж едет к вам. Он будет утверждать, что имеет право распоряжаться моим участком. Я хочу, чтобы вы знали: я не давала согласия, не выдавала доверенностей, и любые документы, которые он предоставит от моего имени, являются поддельными.
- Вы подавали заявление в полицию?
- Ещё нет.
- Рекомендую это сделать. Со своей стороны, я проверю все документы в штатном режиме. Если обнаружу несоответствия, сделку не оформлю и передам информацию в правоохранительные органы.
- Спасибо.
Она положила трубку и посмотрела на часы. Десять двенадцать. Через сорок восемь минут Виктор войдёт в нотариальную контору с документами, которые он собирал тайком, с женщиной, о которой Галина узнала два дня назад, с уверенностью, что всё пройдёт гладко.
А оно не пройдёт.
Галина надела кроссовки и вышла на балкон. Октябрь, солнце пробивалось сквозь облака, во дворе мальчишки гоняли мяч. От мокрого асфальта поднимался лёгкий пар. Она стояла и дышала этим воздухом, холодным, с привкусом мокрых листьев.
Потом она позвонила Рите.
- Рит, мне нужен адвокат. Хороший, по семейному праву и недвижимости.
- Ты решила?
- Да.
- Разводиться?
Галина помолчала. Слово было тяжёлое. Не само по себе. Тяжёлое от того, сколько за ним стояло.
- Разводиться, - повторила она. И почувствовала, как плечи опустились. Не от усталости. От чего-то другого. Как будто она несла сумку, которую можно было поставить на землю, но зачем-то таскала год за годом.
- Записывай. Ларина Ольга Петровна. Я с ней работала, она жёсткая, но толковая. Скажи, от Маргариты.
Галина записала номер на обороте бабушкиной фотографии, той самой, с кустом смородины. Потом спохватилась и переписала в блокнот.
Рита говорила что-то ещё про документы, про раздел имущества, про то, что дача не делится, если наследство. Галина слушала, кивала, но мысли были в другом месте.
Она думала про Антона. Сыну было семнадцать. Через год выпускной. Он жил в общежитии при колледже в Подольске и приезжал раз в две недели. Длинный, нескладный, с отцовским подбородком и её серыми глазами. Что он скажет? Как отреагирует? Встанет на сторону отца?
Нет. Она знала сына. Он не встанет ни на чью сторону. Он наденет наушники и уйдёт к себе. И это будет его способ пережить.
Виктор вернулся в час дня. Лицо было серым, как асфальт после дождя. Он снял куртку, повесил на крючок и прошёл на кухню. Сел за стол. Обеими руками упёрся в столешницу, как будто стол мог уехать.
Галина стояла у окна.
- Как Серёга? - спросила она.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не злость. Не стыд. Растерянность. Как у человека, который вышел из дома и обнаружил, что улица ведёт не туда.
- Ты знаешь, - сказал он.
Это не был вопрос.
- Знаю.
- Откуда?
- Неважно.
Он потёр лицо руками. Ладони были большие, закрывали пол-лица. Из-под них доносилось тяжёлое дыхание.
- Галь, ты не так всё поняла.
- Не так?
- Жанна, это просто... Я хотел помочь ей с жильём. У неё сложная ситуация.
- Помочь с жильём. Подарив мою дачу.
- Я думал, можно как-то договориться.
- С кем? С нотариусом? С Росреестром? Со мной?
Он молчал. Ладони всё ещё закрывали лицо.
- Ты ведь даже не собственник, Витя. Ты это знал?
- Я думал...
- Что?
- Что можно оформить через доверенность.
Галина почувствовала, как внутри что-то звякнуло, тонко, как ложка о край стакана. Она думала, что будет злость. Или крик. Или хотя бы слёзы. Но было другое. Спокойствие, от которого по спине шёл холод.
- Ты собирался подделать мою подпись?
- Нет. Я...
- Что?
- Я хотел тебя попросить.
- Попросить подарить мою дачу другой женщине?
Он убрал руки от лица. Глаза были красные. Не от слёз. От чего-то другого.
- Это звучит не так.
- Это звучит ровно так.
Галина отвернулась к окну. Мальчишки во дворе всё ещё гоняли мяч. Один из них упал, встал, отряхнул колени и побежал дальше. Она смотрела на него и думала: вот так просто. Упал. Встал. Побежал.
Она не стала кричать. Не стала задавать вопросы про Жанну, про то, как давно, про то, любил ли он её когда-нибудь. Всё это было неважно. Не потому что ей было всё равно. А потому что ответы ничего бы не изменили.
- Я подаю на развод, - сказала она.
- Галя...
- Я уже позвонила адвокату.
Он откинулся на стуле. Стул скрипнул.
- Из-за дачи?
- Нет, Витя. Не из-за дачи.
Она повернулась к нему. Посмотрела прямо, без прищура, без дрожи в подбородке. Так смотрят, когда решение уже принято и дышать стало легче.
- Дача просто показала то, что я давно чувствовала. Что меня здесь нет. Для тебя. Нет моих границ, нет моей собственности, нет моего голоса. Есть твои планы, и я в них где-то сбоку. Как табуретка с треснутой ножкой, которую ты два года не можешь починить.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
- Я починю.
- Не надо.
В понедельник Галина поехала к адвокату. Ольга Петровна Ларина оказалась женщиной за пятьдесят, с короткой стрижкой и тяжёлыми серьгами, которые покачивались при каждом движении головы. Кабинет пах кожей и чем-то хвойным, наверное, освежитель.
- Итак. Дача оформлена на вас, получена по наследству. Он не имеет прав. С этим просто.
Она говорила быстро, записывая что-то в блокнот.
- Квартира?
- Куплена в браке. Ипотеку платили вместе.
- Значит, делим. Ребёнок?
- Сыну семнадцать. Через четыре месяца восемнадцать.
- Алименты не потребуются. Раздел имущества: квартира пополам, автомобиль?
- Его. Куплен до брака.
- Хорошо. Вам нужна квартира или деньги?
- Квартира. Мне и Антону.
- Тогда предложим ему выкупить вашу долю или вы выкупите его. Как финансово удобнее.
Галина сидела на стуле и чувствовала, как слова адвоката ложатся одно за другим, ровно, как кирпичи. Стена. Она строила стену. И это было правильно.
- Ольга Петровна, он может попытаться ещё что-то провернуть с дачей?
- Может попытаться. Не может преуспеть. Право собственности зарегистрировано на вас. Любая попытка переоформить без вашего согласия, это уголовное дело. Мошенничество. Подделка документов. Он это уже понимает.
- Думаю, да. Нотариус ему отказал.
- Вот и хорошо. Подпишите здесь и здесь.
Ручка была тяжёлая, металлическая, с гравировкой. Галина подписала. Потом ещё раз. Буквы выходили крупные, с нажимом.
Антону она позвонила вечером. Долго набирала номер, стирала, набирала заново. Не потому что не знала, что сказать. Знала. Просто каждый раз, когда она думала о сыне, внутри поднималось что-то тёплое и колючее одновременно.
- Мам, привет. Что-то случилось?
- Антош, я хочу тебя предупредить. Мы с папой разводимся.
Молчание. Она слышала, как он дышит. И ещё какой-то фоновый звук, музыка, наверное, в общежитии.
- Из-за чего?
- Из-за многих вещей. Не из-за одной.
- Ладно.
Одно слово. Ровное, без надрыва. Она ждала чего-то ещё. Он молчал.
- Ты как? - спросила она.
- Нормально, мам. Я вроде как... не удивлён.
Что-то внутри неё сдвинулось. Не лопнуло, не разбилось. Сдвинулось.
- Ты давно замечал?
- Ну, да. Вы же как соседи жили. Я не маленький.
Семнадцать лет. Она думала, что скрывает. Что фасад держится. А он видел сквозь стены, как дети видят: не анализируя, а чувствуя.
- Дача останется наша?
- Да. Это бабушкина.
- Хорошо. Я летом приеду, яблони обрежу. Там две уже старые совсем.
Она улыбнулась. Первый раз за эти три дня.
- Приезжай.
Виктор собрал вещи в воскресенье. Молча. Без скандала. Два чемодана, сумка с инструментами, коробка с книгами, которые он не читал, но зачем-то хранил.
Галина сидела на кухне и пила чай. Настоящий, чёрный, крепкий, без ничего. Она слышала, как он ходит по квартире, как открывает шкафы, как задвигает ящики.
В какой-то момент он остановился в дверях кухни.
- Я не хотел, чтобы так вышло.
- Но вышло.
- Если бы ты согласилась тогда, оформить на двоих...
- Что? Было бы проще подарить?
- Нет. Я имею в виду...
- Я поняла, что ты имеешь в виду, Витя. Бабушка была мудрая женщина.
Он постоял ещё секунду. Потом ушёл. Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто щёлкнул замок.
Галина допила чай. Вымыла кружку. Поставила её на полку, не дном вверх, а нормально. Рядом с бабушкиной, старой, с голубой каёмкой.
В ноябре она поехала на дачу. Одна.
Дорога заняла два с половиной часа. Электричка до Малоярославца, потом автобус до Кривошеино. Автобус пах соляркой и чем-то сладким, кто-то ел мандарины.
Дача стояла тихая, осенняя. Листья засыпали дорожку, калитка проржавела и скрипела на ветру. Галина открыла дверь, вошла в дом. Запах старого дерева, мыши, пыль на столе. Она провела пальцем по столешнице. Полоса.
На чердаке, за коробками с банками и свёрнутым ковром, стоял белый эмалированный таз с синими цветами. Она достала его, вытерла тряпкой, отнесла вниз.
На крыльце было холодно. Она села на ступеньку, поставила таз рядом. Яблони стояли голые, чёрные ветки на фоне серого неба. Две крайних и правда были совсем старые. Антон обрежет.
Галина сидела и смотрела на участок. Шесть соток. Забор с покосившейся штакетиной. Куст смородины, тот самый, с бабушкиной фотографии. Разросся, одичал, но был жив.
Она достала из кармана телефон. Открыла фотографии. Нашла скриншот переписки. Посмотрела. Потом удалила. Не для того, чтобы забыть. Для того, чтобы место освободить.
Ветер шевелил сухую траву у забора. Где-то далеко лаяла собака. Пахло мокрой землёй и палой листвой, тем самым осенним запахом, в котором нет тоски, а есть покой.
Таз стоял рядом, белый, с синими цветами.
Она никуда не делась. Ни дача. Ни она сама.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: