Я никогда не думала, что самые тяжёлые слова в моей жизни прозвучат не на похоронах, а спустя три недели после них — по телефону, ледяным голосом двоюродной сестры: «Ты обязана отдать квартиру семье».
Тётя Валентина была одинокой. Не в том смысле, что несчастной — она выбрала эту жизнь сознательно. Детей не было, муж умер рано, и она выстроила вокруг себя тихий, аккуратный мир: книги, кошка Муся, герань на подоконнике и я — её племянница, которая приезжала каждую неделю. Не потому что так надо. Просто потому что любила её.
Пока остальные «родственники» вспоминали о тёте раз в год — на Новый год, открыткой в мессенджере — я сидела рядом, когда ей было плохо после химии. Я держала её руку в больнице. Я привозила еду, которую она могла есть, и забирала Мусю, когда тётя уже не могла за ней ухаживать.
Мы никогда не говорили о наследстве. Это было бы странно — говорить о деньгах, когда человек умирает.
Завещание огласили через две недели после похорон. Нотариус зачитал его спокойно, почти буднично: двухкомнатная квартира в центре города переходит мне. Полностью. Без долей и оговорок.
Я плакала. Не от радости — от того, что поняла: она думала обо мне даже тогда, когда ей было больно думать вообще о чём-либо.
На следующий день позвонила двоюродная сестра Карина.
— Нам нужно поговорить, — сказала она тоном, не предполагающим отказа.
Разговор состоялся в квартире тёти Лиды — старшей сестры покойной, которую я видела последний раз на свадьбе пять лет назад. За столом сидели шестеро: Карина, её брат Дима, тётя Лида, двое мужчин, которых я едва знала по именам, и какая-то женщина, представившаяся «подругой семьи».
— Валя была больна, — начала тётя Лида. — Она не понимала, что делала. Квартира — это семейная собственность, её нужно разделить между всеми нами.
Я молчала.
— Ты, конечно, помогала, — вступила Карина, и в слове «помогала» было столько яда, что я почти почувствовала укус. — Но это не значит, что ты можешь забрать всё себе. Это нечестно по отношению к нам.
— К вам? — я наконец подала голос. — К вам, которые не приезжали? К вам, которые не отвечали на звонки, когда она лежала в больнице?
— Мы были заняты. У всех жизнь, — отрезал Дима.
— У меня тоже была жизнь, — сказала я тихо. — Но я приезжала.
Дальше они говорили долго. Про «родственный долг», про то, что «так не делается», про какого-то юриста, который «посмотрит на это завещание». Женщина-«подруга семьи» в какой-то момент начала рассуждать о моральных обязательствах перед старшим поколением.
Я слушала. А потом встала.
— Тётя Валя прожила последние годы так, как хотела. Она любила кого хотела. И оставила то, что хотела, тому, кому хотела. Это было её право. Оспаривайте завещание, если считаете нужным. Суд разберётся.
Я вышла. За спиной кто-то крикнул что-то про «неблагодарность».
Прошло четыре месяца. Никакого суда не было — юрист, видимо, объяснил им, что завещание составлено правильно, тётя была дееспособна и в здравом уме. Карина удалила меня из всех групповых чатов. Тётя Лида не звонит.
Я живу в квартире тёти Валентины. Муся спит на её кресле. Герань стоит на том же подоконнике.
Иногда я думаю: они злятся не на меня. Они злятся на себя — за то, что не приехали. За то, что не позвонили. За то, что теперь уже не исправить.
А мне исправлять нечего.