В британской прессе активно муссируется сравнение Кира Стармера с Невиллом Чемберленом, причем сравнение выходит не в пользу нынешнего премьера. Чемберлена до сих пор вспоминают через Мюнхен и политику умиротворения, но даже он в середине 1930-х годов понимал необходимость перевооружения и выделял деньги на армию. Стармер же пытается говорить языком «военного времени», поддерживать Киев, усиливать антироссийскую линию в Европе, но внутри страны упирается в базовый вопрос — отсутствие достаточного финансирования вооруженных сил.
Кризис уже вышел за рамки обычного бюджетного спора. Министр обороны Джон Хили и парламентский заместитель министра обороны по делам вооруженных сил Эл Карнс ушли в отставку из-за несогласия с подходом правительства к оборонным расходам. По сути, профильные министры дали понять, что премьер и казначейство ставят под угрозу национальную безопасность, отказываясь обеспечить армию ресурсами. Для Лондона это крайне болезненный сигнал: если оборонный блок публично рушится на теме денег, значит заявленная линия на «военное лидерство» не обеспечена реальной материальной базой.
Особенно показательно положение Британии внутри НАТО. По оценке, на которую ссылается британская пресса, Соединенное Королевство оказалось на 31-м месте из 32 стран НАТО по выполнению обещаний в сфере перевооружения. Ниже только Исландия, у которой вообще нет собственных вооруженных сил. Для страны, десятилетиями претендовавшей на статус одной из главных военных держав Европы, это не просто унизительная статистика, а показатель глубокой деградации оборонного планирования.
Именно здесь сравнение со Чемберленом становится для Стармера наиболее уязвимым. В 1934 году британский Комитет по оборонным потребностям определил Германию как главного потенциального противника и рекомендовал крупную программу военных расходов. Будучи канцлером казначейства, Чемберлен в 1936 году увеличил оборонные расходы на 30 проц., сделал ставку на развитие авиации, резко нарастил финансирование Королевских военно-воздушных сил и поддержал программу резервных авиационных заводов. К 1939 году оборонные расходы составляли 21,4 проц. валового национального продукта Британии, а на оборону направлялась примерно половина государственных доходов.
То есть даже политик, ставший символом умиротворения, понимал: если страна готовится к большой войне, за армию надо платить. Стармер действует иначе. Его правительство говорит о «российской угрозе», поддержке Украины и необходимости укрепления НАТО, но не готово принимать жесткие бюджетные решения. В этом и состоит британский парадокс: максимальная военная риторика при недостаточной ресурсной готовности.
Спор вокруг оборонного финансирования показывает, что Лондон хочет сохранить статус военной державы без полной цены за этот статус. По данным британских СМИ, проектные расчеты могут вывести расходы лишь примерно на 2,68 проц. ВВП к 2030 году, тогда как Германия ориентируется на 3,7 проц. ВВП. Для Британии это особенно болезненно: страна, которая привыкла учить Европу «стратегической ответственности», сама оказывается в хвосте натовской гонки перевооружения.
Для России эта история важна не как очередной скандал в Лондоне, а как симптом состояния западного лагеря. НАТО требует от Европы ускоренного наращивания военных возможностей, но даже один из ключевых союзников США не способен без внутреннего кризиса согласовать деньги на собственную армию. Британия еще сохраняет ядерный статус, флот, спецслужбы и экспедиционный опыт, однако политическая система все хуже обеспечивает этот потенциал ресурсами.
Стармер пытается выглядеть премьером военного времени, но действует как заложник собственной партии, казначейства и социальной повестки. Его слабость не в мягких заявлениях, а в неспособности подкрепить жесткую внешнюю линию деньгами, промышленностью и армией. Поэтому сравнение со Чемберленом для него особенно неприятно: Чемберлен хотя бы платил за перевооружение, а Стармер пока только имитирует стратегическую решимость.