Туман над Атлантикой начал рассеиваться около семи утра. Воскресенье, 1 июня 1794 года, четыреста морских миль западнее острова Уэссан — двадцать пять британских линейных кораблей неторопливо, словно на учениях, сближались с двадцатью шестью французскими. Адмирал Ричард Хау, стоя на шканцах стопушечной «Королевы Шарлотты», приказал раздать завтрак — горячую кашу с патокой и грог — и лишь затем поднял сигнал номер 34: «Имея ветер, адмирал намерен пройти сквозь корабли противника и завязать бой с подветренного борта». Он знал: как только прогремит первый залп, огонь в камбузах погасят, и люди останутся без горячей еды как минимум на сутки — если вообще доживут.
Шестидесятивосьмилетний «Чёрный Дик», как прозвали Хау матросы за смуглый цвет лица и нелюдимость, в последний раз открыл сигнальную книгу. Один из офицеров заметил, что сигнала «Ближний бой» в ней нет. «Есть сигнал „ближе к противнику“, — отрезал адмирал, захлопнул книгу и больше в то утро не отдал ни одного приказа. — Я подниму его, только если капитаны не исполнят свой долг». И улыбнулся — он всегда улыбался перед сражением. Начиналось самое кровопролитное морское сражение XVIII столетия — битва, которую британцы назовут Славным первым июня, а французы — сражением 13 прериаля II года Республики.
Голод как оружие
К весне 1794 года Французская республика стояла на краю пропасти. Война против всей Европы — Австрии, Пруссии, Британии, Испании, Нидерландов, итальянских государств — истощила казну. Урожай 1793 года погиб: сказались и засуха, и хаос Гражданской войны в Вандее, и всеобщая мобилизация — пахать и сеять стало попросту некому. Хлеб в Париже выдавали по карточкам; на улицах стояли измождённые крестьяне с младенцами, похожими на скелеты; буханка в четыре фунта стоила двенадцать су, а дневной заработок подёнщика составлял те же самые двенадцать су. Комитет общественного спасения во главе с Максимилианом Робеспьером понимал: голод 1789 года погубил монархию — голод 1794 года погубит и их самих.
Решение лежало за океаном. Единственная страна, готовая продать зерно революционной Франции, — Соединённые Штаты, всё ещё помнившие помощь французского флота в Войне за независимость. За пять с половиной миллионов золотых ливров (сумма, эквивалентная примерно 60 миллионам сегодняшних фунтов стерлингов) французские агенты скупили колоссальные запасы продовольствия: 67 000 бочек муки, тысячи бочек солонины, бекона, кофе, риса, сахара и какао. Всё это добро грузили в Хэмптон-Роудс на 117 транспортов — французских и американских. Командовать эскортом назначили контр-адмирала Пьера Жана Ван Стабеля — уроженца Дюнкерка, опытнейшего корсара, который четырнадцатилетним юнгой ушёл в торговый флот, а к пятидесяти годам выслужился из капитанов капера в адмиралы Республики. Лишь два его линейных корабля, пара фрегатов и бриг должны были охранять эту армаду.
Британское Адмиралтейство узнало о конвое задолго до его выхода: капитан Чарльз Ноулз с фрегата Daedalus, запертый французами в Норфолке, наблюдал за погрузкой и отправил донесение. В Лондоне мгновенно осознали открывшуюся возможность: перехватить конвой — значит уморить Республику голодом и закончить войну одним ударом.
Два адмирала и тень гильотины
Французский Атлантический флот, базировавшийся в Бресте, пребывал в состоянии, которое даже горячие головы из Комитета общественного спасения называли «удручающим». После Киберонского мятежа сентября 1793 года — когда экипажи 22 линейных кораблей, измотанные четырёхмесячным крейсерством на солонине без свежей воды и одежды, отказались подчиняться офицерам и самовольно вернулись в порт — по флоту прокатилась волна чисток. Представитель Конвента Жан-Бон Сент-Андре, бывший гугенотский пастор и капитан торгового флота, учредил в Бресте Революционный трибунал, приговоривший десять офицеров к смерти. Ещё десятки были арестованы, сотни уволены. Из девяти вице-адмиралов старого флота на службе осталось двое; из восемнадцати контр-адмиралов — трое. Три четверти капитанов эмигрировали или были казнены.
Наспех набранные замены — купцы, боцманы, политические назначенцы — имели высокий «революционный пыл» и почти нулевой опыт командования крупными кораблями. Экипажи пополнили рекрутами, многие из которых никогда не видели моря. Артиллерийская подготовка была катастрофической: порох — худшего качества, чем британский; карронады — короткоствольные орудия ближнего боя — у французов практически отсутствовали.
Командовать этим сборищем назначили Луи Тома Вилларе-Жуайёза — сорокасемилетнего гасконского дворянина, который ещё год назад был скромным лейтенантом. Судьба его была прихотлива: начав в королевских гвардейцах, он убил противника на дуэли, бежал во флот, попал под начало легендарного Сюффрена в Индийском океане — и в 1783 году, командуя корветом Naïade, после пятичасового боя сдался британскому 64-пушечному Sceptre. Капитан Сэмюэл Грейвз, оценив упорство противника, вернул пленному шпагу — жест, немыслимый в грядущей идеологической войне. Теперь, в 1794-м, Вилларе получил чёткий приказ: защищать зерновой конвой любой ценой, под страхом гильотины. Тот же приказ — «смерть за сдачу корабля» — довели до каждого капитана.
На флагмане «Монтань» — стодвадцатипушечном трёхдечном гиганте, крупнейшем корабле французского флота — вместе с Вилларе находился и сам Сент-Андре, «комиссар-наблюдатель», чьи депеши в Париж публиковались в газете Le Moniteur. Он всерьёз полагал, что революционный порыв способен заменить многолетнюю морскую выучку, и поощрял абордаж как главный тактический приём — в пику артиллерийской дуэли, с которой у необученных французских канониров были очевидные проблемы.
Британский командующий был прямой противоположностью своему визави — и по возрасту, и по опыту. Ричард Хау, 1-й граф Хау, родился в 1726 году и вступил во флот тринадцатилетним. Он командовал линейными кораблями при Киберонской бухте в 1759-м, проводил дерзкие десанты на французское побережье в Семилетнюю войну, командовал средиземноморской и североамериканской эскадрами, деблокировал Гибралтар в 1782-м. Его называли «другом матроса» — за заботу о провизии и здоровье экипажей; его же называли «Чёрным Диком» — за привычку обходиться минимумом слов. Он был настолько неразговорчив, что его письменные приказы капитаны порой интерпретировали в диаметрально противоположных смыслах. И это сыграет в предстоящем сражении роковую роль.
16 мая 1794 года Вилларе-Жуайёз под покровом густого тумана вывел флот из Бреста — настолько близко к британским дозорам, что французы слышали барабанный бой и колокола на английских кораблях. Хау обнаружил исчезновение противника лишь тремя днями позже и немедленно ринулся в Атлантику.
Три дня в открытом океане
28 мая в 6:30 утра британские дозорные фрегаты заметили французов. Хау приказал «летучей эскадре» контр-адмирала Томаса Пасли — самым быстроходным двухпалубным кораблям — настичь арьергард противника. Завязалась перестрелка.
Главным событием этого дня стала дуэль британского 74-пушечного «Одейшеса» со 110-пушечным трёхдечным гигантом «Революсьонер». Парадокс: французский корабль нёс почти вдвое больше орудий, но качество стрельбы оказалось несопоставимым. «Одейшес» капитана Уильяма Паркера два часа молотил противника почти в упор, потерял управление, но нанёс «Революсьонеру» тяжелейшие повреждения — сбил бизань-мачту, бушприт, несколько рей. Француз потерял 148 человек убитыми и ранеными. В темноте британцам показалось, что «Революсьонер» спустил флаг, но развить успех помешали несогласованность и повреждения собственного такелажа. Французский корабль, неспособный продолжать бой, наутро отбуксировали в Рошфор. «Одейшес» тоже отправился в Плимут — чиниться.
29 мая бои возобновились. Хау попытался прорвать французскую линию, но головной HMS «Цезарь» капитана Энтони Моллоя не выполнил приказ — не прибавил парусов, спутал манёвр и нарушил ордер. Хау, по свидетельству очевидцев, услышал на шканцах нелестный комментарий своего первого лейтенанта Томаса Ларкома и велел ему «придержать язык, но не закрывать глаза — ваши наблюдения могут понадобиться». Только четвёртый корабль в линии — HMS «Куин» (98) — исполнил приказ: вышел на ветер сквозь французский строй, приняв огонь целого флота, и получил тяжелейшие повреждения.
Затем сам Хау на «Королеве Шарлотте», вместе с «Беллерофонтом» и «Левиафаном», прорвал арьергард французов и отрезал три концевых корабля. Вилларе-Жуайёз развернул флот и спустился по ветру на выручку — ценой потери наветренного положения. Теперь Хау имел ветер и мог выбирать момент для решающей атаки. Дюжина британских кораблей вступила в серьёзную перестрелку, и хотя некоторые получили повреждения, ни один не нуждался в помощи верфи. У французов несколько кораблей отправились обратно в Брест — но их успели заменить пять кораблей эскадры Нейи.
30 и 31 мая Атлантику затянул плотный туман. Флоты маневрировали, не видя друг друга. Хау выжидал. Французы — особенно капитан Жан-Франсуа Реноден с Vengeur du Peuple и пленный британский офицер Томас Трубридж, находившийся на борту Sans Pareil, — расценивали это как нерешительность. Трубридж, над которым французские офицеры подтрунивали по поводу нерасторопности его адмирала, отвечал: «Подождите — ещё увидите». Он знал своего командующего лучше.
Сигнал номер 34
Утро 1 июня выдалось солнечным и ясным, с умеренным зюйд-вестом. Хау построил флот в линию пеленга — двадцать пять кораблей шли на противника не параллельной колонной, а «все вдруг», каждый под острым углом к французскому строю. Замысел был дерзок до безумия: британцы приближались к французам практически носом, подставляя себя под продольный огонь, на который не могли отвечать из носовых орудий. Каждый корабль должен был прорезать вражескую линию в своей точке, повернуть параллельно и вступить в бой с подветренной стороны, отрезав противнику путь к бегству.
Хау рассчитал верно: французские артиллеристы, наспех обученные, не сумели воспользоваться преимуществом. И действительно, продольный огонь, который при лучшей выучке мог бы перемолоть британскую линию ещё на подходе, оказался на удивление неточным. Но роковой изъян плана лежал не в расчёте на слабость врага, а в расчёте на собственных капитанов.
Сигнал «прорвать линию и вступить в бой с подветра» поняли и исполнили лишь семь кораблей из двадцати пяти. Остальные — кто по нерешительности, кто по неспособности маневрировать — либо палили издалека, либо оставались с наветра, позволяя французам при желании отойти. Сражение мгновенно потеряло форму линейного боя и распалось на ряд отдельных дуэлей — традиционную «свалку» (фр. mêlée). Но именно этого Хау и добивался: в ближнем бою британское превосходство в выучке и скорострельности орудий становилось решающим.
Дуэли
Первым французскую линию прорвал не флагман, а 74-пушечный HMS «Дефенс» под командованием Джеймса Гамбье. Капитан Гамбье — худой, сумрачный, набожный до экзальтации евангелист, прозванный матросами «Постный Джимми» — истолковал сигнал буквально: как только флаги взвились на фалах «Королевы Шарлотты», он немедленно двинулся на врага, неся кроме боевых парусов ещё и брамсели. Когда один из офицеров предложил привести корабль к ветру и дождаться остальных, Гамбье отказался: «Сигнал был сделан, и я намерен его выполнять». Он вырвался далеко вперёд и попал под сосредоточенный огонь трёх французских 74-пушечников — Mucius, Tourville и Républicain. К тому моменту, когда на выручку подоспел 100-пушечный «Король Георг», «Дефенс» уже потерял все мачты и превратился в плавучую батарею. Проходивший мимо капитан Пакенхэм с HMS «Инвинсибл» крикнул: «Джемми, кого Бог возлюбит, того Он и лупит!» — но Гамбье своего добился: его безрассудная храбрость расчистила путь остальным.
В центре британской линии флагманская «Королева Шарлотта» под управлением адмирала Хау и флаг-капитана сэра Роджера Кертиса сблизилась с французским флагманом «Монтань». Сто пушек против ста двадцати. «Королева Шарлотта» прошла так близко за кормой «Монтань», что едва не зацепила рангоутом бушприт следующего в линии «Якобин». Двадцатичетырёхлетний сигнальный мичман Эдвард Кодрингтон, будущий герой Трафальгара и Наварина, а пока — младший офицер на гондеке, заметил, что старшие офицеры, поглощённые опасным манёвром, забыли отдать приказ «пли». Он скомандовал залп самостоятельно — и влепил двойной бортовой залп в корму «Монтань» и в нос «Якобина» одновременно. От «Королевы Шарлотты» французский флагман получил тяжёлые повреждения, потерял 313 человек убитыми и ранеными и принял 233 ядра в корпус, но уцелел и позже сумел отойти.
Однако ни одна дуэль того дня не сравнилась по ярости со схваткой между британским HMS «Брансвик» (74) и французским Vengeur du Peuple (74). Эти два корабля сблизились так тесно, что якоря «Брансвика» зацепились за такелаж француза. Когда штурман спросил капитана Джона Харви, не обрубить ли якорные канаты, тот ответил: «Нет, мы взяли его и удержим». Два линейных корабля, сцепившись намертво, четыре часа молотили друг друга в упор. Орудийные порты «Брансвика» не открывались — пришлось стрелять сквозь их крышки. Капитан Харви, тяжело раненный, отказался покинуть шканцы; позже, когда правая рука была раздроблена и её ампутировали, он продолжал командовать боем. «Брансвик» потерял 44 человека убитыми, включая самого Харви (он умрёт от ран в Портсмуте 30 июня), и 115 ранеными.
Vengeur du Peuple — бывший Marseillois, построенный на деньги марсельских купцов ещё в 1766 году и лишь в феврале 1794-го переименованный в честь революции — сопротивлялся с таким же отчаянием. Он потерял все мачты, руль, большинство помп; вода заливала трюм. Около двух часов пополудни капитан Реноден приказал спустить флаг. Подошедшие шлюпки с «Каллодена» и «Альфреда» начали снимать уцелевших — спасли 367 человек, — но корабль внезапно повалился на борт и стремительно затонул. Почти половина экипажа — по разным оценкам, от 200 до 600 моряков — ушла на дно Атлантики.
К пяти часам пополудни стрельба стихла. Шесть французских линейных кораблей были захвачены: Sans Pareil (80), Juste (80), América (74), Achille (74), Northumberland (74) и Impétueux (74). Седьмой — Vengeur du Peuple — покоился на дне. Остатки французского флота, включая флагманскую «Монтань» и такие корабли как Jemmappes (хитро спустивший флаг, а когда британцы отвлеклись — поднявший его снова и сбежавший), ушли на запад, в открытый океан, а к вечеру повернули к Бресту.
Британские потери: 287 убитых, 811 раненых — официальные цифры за все дни сражений, 28 мая — 1 июня. Французские — около 4000 убитых и раненых и ещё примерно 3000 пленных.
Бриллиантовая шпага и республиканский миф
Пока британцы праздновали самую громкую морскую победу столетия, 13 июня 1794 года зерновой конвой Ван Стабеля — все 117 транспортов, да ещё 40 призов, захваченных по пути, — вошёл в гавань Бреста. Ни одно судно не было потеряно. Конвой даже прошёл через место недавнего сражения: моряки видели обломки рангоута, доски, плавающие бочонки и тела в синих республиканских мундирах. Ван Стабель, рассудив, что такое количество обломков означает обоюдное возвращение обоих флотов в порты, без колебаний продолжил путь — и оказался прав. Франция получила хлеб. Революция выжила.
В Париже, впрочем, триумфа не чувствовали: потеря семи линейных кораблей и примерно 10% опытных моряков французского флота была катастрофой, которую требовалось срочно замаскировать. И за дело взялась пропаганда.
Депутат Конвента Бертран Барер сочинил легенду о «Мстителе народа», которая стала хрестоматийным образцом республиканской пропаганды. В его версии Vengeur du Peuple не сдавался врагу: экипаж, отказавшись от спасения, пел «Марсельезу» и кричал Vive la République! («Да здравствует Республика!»), пока волны Атлантики не сомкнулись над их головами. Имена героев выбили на колонне Пантеона. Появились гравюры — в том числе кисти такого уважаемого мариниста, как Пьер Озанн, — изображавшие тонущий корабль с развевающимся триколором. Легенда оказалась настолько живучей, что полвека спустя Альфонс де Ламартин присочинил к ней гибель капитана, разрубленного ядром пополам, а в 1870 году Жюль Верн в «Двадцати тысячах лье под водой» устами капитана Немо вновь повторил версию о героическом отказе от сдачи.
Реальность была несколько иной. Капитан Жан-Франсуа Реноден, живой и здоровый, в момент затопления корабля ужинал в кают-компании «Каллодена» — он покинул борт с первым же британским катером, нарушив устав, требовавший от капитана уходить последним. Во Франции его считали погибшим и успели посмертно произвести в контр-адмиралы. Когда 10 сентября 1794 года он собственной персоной явился в Конвент, депутат Жан-Жак Бреар объявил: «Я счастлив сообщить Конвенту, что весь экипаж Vengeur не погиб. Капитан вернулся в Брест и назначен командовать кораблём Jemmappes, на котором он надеется отомстить за потерю Vengeur». Зал взорвался аплодисментами, и неудобный вопрос о том, как именно капитан «не погиб», поспешили замять.
А в Англии тем временем разворачивалось действо совершенно иного толка. 26 июня 1794 года король Георг III, королева Шарлотта и премьер-министр Уильям Питт-младший лично прибыли в Портсмут на борт «Королевы Шарлотты». На шканцах флагмана, ещё хранивших следы французских ядер, король вручил лорду Хау усыпанную бриллиантами шпагу. Присутствовали флагманы — Александр Худ, Алан Гарднер, капитан флота Роджер Кертис. Ни до, ни после британский флот не удостаивался подобной чести. За визитом последовали торжественная процессия в Лондоне, пронёсшая флаги захваченных французских кораблей к собору Святого Павла, чеканка золотых медалей для отличившихся офицеров, памятные гравюры с портретами победителей.
Шесть захваченных кораблей привели в Спитхед 13 июня — и Портсмут на несколько месяцев превратился в объект паломничества публики и художников. Филипп Жак де Лутербур, уже прославленный романтический живописец, специально осматривал призы, поднимался на борт Sans Pareil и по заказу издателей за 500 фунтов (около 60 000 фунтов в современных деньгах) написал монументальное полотно «Действие лорда Хау, или Славное первое июня» — гигантскую картину почти три на четыре метра, ныне хранящуюся в Национальном морском музее в Гринвиче. И хотя адмирал Хау и его флаг-капитан ворчали, что «Монтань» на полотне изображена в позиции, которой никогда не занимала относительно «Королевы Шарлотты», именно эта картина стала каноническим изображением сражения для потомков.
Специфическая ирония заключалась в судьбе призов. Achille и Northumberland сочли не заслуживающими ремонта — «полдюжина полусгнивших остовов», по выражению самого Вилларе-Жуайёза, попавшего позже в английский плен. Impétueux и вовсе погиб от пожара на верфи ещё до ввода в британский строй. Но América, переименованная в Impétueux взамен сгоревшего, прослужила до 1813 года; Juste — до 1802-го; а Sans Pareil, оказавшийся исключительно прочным и любимым капитанами кораблём, оставался в строю пятнадцать лет, после чего его обратили в блокшив. Имелась и неявная польза: обводы французских кораблей — более длинных, с высоким надводным бортом и лучшей скоростью, чем британские аналоги, — послужили образцами для нескольких проектов Королевского флота, включая два корабля, заказанных уже в 1795 году.
Единственным диссонансом в победном хоре стал трибунал над капитаном Энтони Моллоем с «Цезаря». Его обвинили в трусости: он не выполнил приказ ни 29 мая, ни 1 июня. Моллой потребовал суда чести сам — и был признан виновным с формулировкой «не исполнил всего от него зависящего» и уволен с флота. Влиятельный заступник в лице сэра Роджера Кертиса не помог: в британском флоте нерешительность перед лицом врага не прощали даже друзьям.
А ещё одна обида тлела годами. Катберт Коллингвуд, флаг-капитан «Барфлёра», не получил медаль за Первое июня — и принципиально отказывался принимать награды за все последующие сражения, включая Сент-Винсент, пока ему не вручат «ту самую». В конце концов Адмиралтейство сдалось. Упрямство нортумберлендского дворянина, которому ещё предстояло стать правой рукой Нельсона при Трафальгаре, запомнили надолго.
Стратегический итог Славного первого июня парадоксален: блестящая тактическая победа Британии обернулась стратегическим поражением. Зерно дошло до Франции. Голод отступил. Власть Конвента укрепилась — правда, ненадолго: 27 июля (9 термидора) 1794 года Робеспьер отправился на ту самую гильотину, которую так щедро кормил чужими головами. Зерновой конвой спас Республику, но не спас её вождя.
Вилларе-Жуайёз, честно выполнивший приказ, сохранил голову, пережил Революцию, стал графом Империи при Наполеоне и умер губернатором Венеции в 1812 году — пожалуй, самый мирный конец для адмирала, начинавшего свою карьеру с бегства после дуэли. Хау, обласканный королём, откажется от предложения повысить его титул до маркиза и тихо уйдёт из жизни пять лет спустя — в возрасте семидесяти трёх лет, заслужив эпитафию «первый моряк Англии».
А что до самой битвы — она осталась в истории под именем, уникальным для морских сражений: не по месту, а по дате. Glorious First of June. Славное первое июня. День, когда британский флот одержал самую громкую победу столетия — и упустил шанс задушить революцию голодом.
А как считаете вы: что определяет победу в морской войне — тактический разгром вражеского флота или достижение стратегической цели, ради которой этот флот вышел в море? Случаен ли парадокс «Славного июня» — или такова природа войны на истощение?