Земля, как бабушкина горница,
берёзкою, цветами уберётся,
кукушкиной слезою дождь прольётся,
завьёт венки над Русью Троица…
Ещё и не светало, а сон окончательно истончился. Лежать без толку, считать на тесовом потолке сучки – пустая затея, поскольку все до единого с девчачьей поры рассмотрены и сочтены: прямо над головой - вытянутый в шишку, красивенный, в пятнадцать колец; чуть подальше, на уровне груди, сучки уселись рассыпной стайкой (видать, тесинка еловая) и смахивают на крошечных новорожденных утят, только уже о десяти волнах. А если, тонюсенько пискнув койкой, повернуться на левый бок, то невдалеке от божницы, прямо перед образком Пресвятой Троицы, даже особо не приглядываясь, обнаружишь ме-еленькие сучочки, правда, поначалу-то можешь обмишуриться, подумаешь: ишь ты, диво–то какое! Вроде, доска – она и есть доска, а в отцовской избе – нате ж вам! – взяла и разбутонилась какими-то ещё не раскрывшимися, но, сердце подсказывает, расчудесными полевыми цветами.
Половицы в избе нашей давно спелись. Только опущу ногу на прикроватный домотканый кружок, выуженный мной за ради светлого дня Пятидесятницы с самого донного донца маминого приданого сундука, (хоть и жалко на такую красотень наступать, но чего ему зазря какой десяток лет там пролёживать?) так вот, только сделаю шаг, в ту же минуту заводит побудку первая доска, та, что ближе к кровати, видать, она у остальных запевалой служит. Ну, а дальше больше – просыпаются под принесёнными из Ярочкина леска, разбросанными со вчерашнего вечера там и сям берёзовыми косицами да лютиками-колокольчиками и начинают подтягивать первой половице её сёстры.
Ходишь по избе, их весёлые распевки слушаешь, дух молодой летней зелени вдыхаешь и окончательно просыпаешься. И на душе светлеет, и на сердце затепливается, и чуешь, как начинает зарождаться внутри тебя что-то радостное. И оно, это заревое, воркует где-то слева, у самого сердца, прижившейся на чердаке сенника дикой горлинкой, поёт на разные голоса, точь-в-точь, как обустроившийся в старой скворечне смугленький, в мелкую крапочку, скворчик.
Накинув повидавшую виды, но почему-то от этого ставшую ещё дороже и роднее, отцовскую душегрею, выхожу с крыльца. Спускаюсь по оросившейся, скрытой в кремовых султанчиках подорожника стёжке к прибрежным осокорям.
Наш вчерашний полуночный костёр почти уснул, лишь слегка, словно за амбаром балуется цигаркой из украденных дедовских заначек самосада шкодливый пацанёнок, костерок покуривает тонкими дымками, да тоже изредка, будто озираясь по сторонам, не увидит ли кто, постреливает яркими лукавыми глазами. Блеснёт костерок, и снова опустятся его полудрёмные, посыпанные пеплом веки. А спустя минуту, снова блеснёт — это толстые чурки спохватываются тлеть почти уже вовсе бездымным калиновым жаром.
Невдалеке, пару шагов в сторону, - куча сухого старого хворосту и сорный клён, вернее, то, что от него осталось.
Под Вознесенье подвалило его, престарелого и почти выжившего свою судьбу, кромешной грозой, а вчера перед закатом страдальца распилили на кругляши.
Подкормила костёр: подкинула в него хрусткие сучья, сверху - ворошком небольшие кленовые поленца. Видимо, прожоре только этого было и надо – тут же очнулся, чупыхнул и принялся лакомиться, облизывать огненными языками когда-то пропитанные сладкими соками чурбачки.
Хоть и коротка летняя ночь, и перегретые недельной жаренью воздухи не успели навовсе охладиться, но к рассвету всё ж таки ощутимо свежо. Всё живое, - кому ж неизвестно? – тянется к теплу. Обустраиваюсь у огня и я. Сижу, троицкий рассвет дожидаю. Смотрю, как постепенно, словно в мастерской старого фотографа, всё чётче оживают, проявляются формы и цвета окружающей меня приречной балки. Слышу едва уловимые звуки: бжжж - пролетел по каким-то своим жучачьим делам тяжеленный хрущ, бзззь – бзззь – бзззь – зундят несносные гундосики-кровопивцы, скррр-скррр – это скрипит половицами в своей избёнке коростель, давненько он обретается в наших тальниках, видимо, половицы-то у него за давностью лет, как в отцовской избе, тоже рассохлись.
И вдруг, откуда ни возьмись, принимается несмело накрапывать лёгонький дождичек. Наверно, в перелесках за Горонями прятался, терпел целую неделю, поджидая нынешний день. На Троицу, да чтобы дождиком не охолонуться? Такого в наших краях отродясь не водилось!
Домой идти не хотелось – уже начинало развидневать, до зари – рукой подать, и я перебралась в слаженный ребятнёй ещё по весне, укрытый лапником шалаш. И вот, значит, только он, ситничек-то, собрался, было, поднатужиться, только, было, разохотился, ан нетушки, ни с того ни с сего вдруг сгорбился, присел в камыши-таволги, как сказала бы, - Царство ей Небесное! - бабуля моя Григорьевна, «испужался чегой-то». Конечно, присядешь тут даже в татарницы, коли на тебя так зашипит, заплюётся, заворчит располыхавшийся не на шутку недалече осокорей костёр. Смотрю: дождик мой - ноги в руки, вприсядочку, а потом и вовсе ползком-ползком и ударился на тот берег. Ещё ссутуленный прошёлся зареченскими бахчами, а уж когда вышел в поля, на простор, - и чёрт ему не брат! – распрямился в полный рост. И, слышу, шумнул там из всей мочи! Да и, дай-то Боженька! И хлебам, и огородности всяческой, да и всему зелёно-живому сейчас он, мокроступ, прям-таки позарез нужен.
А с восточной стороны помаленьку да полегоньку, словно подъезжал на Миколиной престарелой кобыле – в час по чайной ложке, - из-за остова порушенной мельницы наплывал рассвет. В расстрекоченной мелкотравчатыми букашками тишине под густо подсинными штапелями небес розовым шиповниковым цветом возлегла по-над дальними садами заря. И земля возликовала!
В детстве, бывало, скажет нам внучатам бабуля: «Глядите, не проспите! На Троицыну зорю восток разномастными лентами играть станет!» А и правда! Чудо чудное, диво дивное – этот Троицкий рассвет!
Стою, не налюбуюсь поминутно меняющимися картинами: вот там, с восточной окраины села, зарозовело гуще, вот начало наливаться красным, потом самая алая точка взялась зреть и пузатеть и, наконец, над небольшим леском Копытцы брызнули первые солнечные лучи. Душу распирало от восторга!
Вот, значит, как «играет» Троицкий рассвет!
Кажется, что я слышала, как пробуждаются после ночного сна «петровы батожки», значит, сейчас ходики на кухне откуковали четыре. А ещё слышала, как по песчаному дну речушки зашныряли пескари, как ласточки-береговушки на лету хватали мошкарьё и со вжиканьем несли добыток в глинистые гнёзда Мишкиной горы; слышала, как к макушкам трав и деревов из самого сердца земли поднимались живительные соки.
Прошла к поросшему золотистыми купавами роднику, склонилась, и принялась пригоршнями пить из него Троицкую зарю.
....................
"РОССИЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ" - это сайт, на котором ведутся настоящие бои за русскую литературу, культуру, жизнь
_____________
Уважаемые подписчики, просим вашего внимания!
К сожалению, сотрудники Яндекс-Дзен три года назад резко ограничили показы наших материалов, поменяли адрес нашего канала и запретили Rss-ленту, отписав при этом 4 тыс. подписчиков.
Теперь же они ежедневно продолжают отписывать по нескольку подписчиков в день.
Проверьте, подписаны ли вы или вас тоже отлучили от нашего канала.