Продолжаю рассказ о жизни городов Российской империи. На очереди Нижний Новгород. Основан он был, по некоторым оценкам, ещё в 1221 году.
В результате административно-территориальных реформ Петра I, в 1708 году Нижегородский уезд вошёл в состав Казанской губернии. В 1714 году появилась Нижегородская губерния. В 1720-е годы в городе создаются Букварная, Славяно-Российская и Эллино-Греческая школы, а в 1721 году архиепископ Питирим открывает Нижегородскую Духовную семинарию. Долгое время она была единственным учебным заведением города. 12 марта 1808 года на базе Главного народного училища открывается первая в городе мужская гимназия. Это учебное заведение было всесословным. В 1733 году в городе начала работу полиция.
В 1817 году в Нижний Новгород была перенесена Макарьевская ярмарка, ранее проводившаяся близ Желтоводского Макариева монастыря. За год до этого на старой ярмарке сразу после окончания торгов произошёл грандиозный пожар, и ущерб составил примерно 2 млн рублей – невиданные деньги по тем временам. Строительство длилось 4 года. Впервые ярмарка открылась в 1822 году. Ежегодно это мероприятие длилось больше месяца. Флаги поднимались 15 (27) июля и опускались 25 августа (6 сентября). Самая бойкая торговля начиналась с августа и продолжалась до начала сентября.
В 1896 году в городе прошла Всероссийская художественно-промышленная выставка, к которой было приурочено появление в России трамваев.
В 1845 году была написана книга В. А. Соллогуба «Тарантас. Путевые впечатления». Нижний Новгород описывается там так: ««Сперва все бытие ваше как будто расширится, и существование ваше станет вам яснее от одного взгляда на роскошную картину приволжского берега. Налево у ног ваших, под ужасною крутизною вы увидите широкую реку-матушку, любимую народом прославленную песнями и поверьями; гордо играет она и блесчет серебряной чешуей и плавно, и величественно тянется в сизую даль. Направо, на скате горы, громоздятся дружною кучею между кустов и деревьев живописные хаты, а над ними, на обрыве, вдавшемся в реку, вы увидите белую лепту монастырской ограды, среди которой возвышаются купола церквей и келии иноков… С другой стороны на гористом береге возвышается древний Кремль, и чешуйчатые колокольни высоко обозначаются в голубом небе, и весь город наклоняется и тянется к приволжскому скату.
С другой, луговой стороны взор объемлет необозримое пространство, усеянное селами и орошенное могучими течениями Оки и Волги, которые смешивают свои разноцветные воды у самого подножия города и, смешиваясь образуют мыс, на котором кипит и бушует всему миру известная ярмарка: на этом месте Азия сталкивается с Европой, Восток с Западом… Тут суда всех наименований, со всех концов России, с изделиями далекого Китая, с собственным обильным хлебом, с полным грузом, ожидающие только размена, чтобы идти или в Каспийское море, или в ненасытный Петербург. Какая картина и какая противоположность!»
В 1858 году по России путешествовал французский писатель Александр Дюма. Позже он описал свои впечатления в двух книгах. В книге Александра Дюма «Из Парижа в Астрахань»: описание города не слишком подробное, писатель пробыл здесь всего три дня. «За четверть часа с набережной Нижнего Базара мы продвинулись в гуще той же толпы на ту часть переправы, которая соединяет ярмарку с островом, образованным двумя рукавами Оки. Там очутились среди нагромождения лавок, ставленных на сваях. В частности, в этих лавках находились товары для народа: сапоги, варежки, шапки, тулупы и т.д. Наконец, мы ступили на твердую землю и оказались у подъема, который ведет в город. Эта дорога, что называется съездом св. Георгия, ― отличное шоссе с версту длиной. Оно стоило более миллиона и даровано Нижнему императором Николаем.
Справа, примерно на трети подъема, оставили Строгановскую церковь, основанную купцами Строгановыми, которую не надо путать с аристократами Строгановыми. И вот мы въехали на площадь Фонтана, и нам открылась почти на версту великолепная авеню, что начинается за церковью и тянется, теряясь из виду…
Я стоял на самой высоте над местом слияния притока и реки ― Оки и Волги, внизу лежало поле ярмарки, то есть примерно два квадратных лье территории, покрытой бараками, между которыми гулял типаж всяких народов ― русских, татар, персов, китайцев, калмыков; да что я знаю? По виду сверху, с террасы "Меркурия", ярмарка делилась на четыре города. Один ― на острове, между двух рукавов Оки. Другой ― между Баранцевым озером и первым каналом от Мещерского озера. Третий ― между двумя каналами, что наполняют это самое озеро. Наконец, четвертый ― по другую сторону второго канала, между каналом и лесом. Его населяют только женщины. Попросту, город куртизанок; в нем 7-8 тысяч жительниц, которые съехались туда со всех концов европейской и даже азиатской части России ради шести недель ярмарки, с намерениями самыми филантропическими… (про целый остров жриц любви автор, явно придумал, но на это мероприятие действительно стекались жрицы любви со всей страны, при том как дорогие, так и самые дешёвые, в том числе крестьянки и солдатки)
Я сказал, каким образом попадали в авангардную часть ярмарки, то есть на остров на Оке, соединенный с нижним городом мостом поверх лодок длиною полверсты. Поскольку каждый год в таянье снегов Волга выходила из берегов и разливалась над местом базара, решили поднять участок земли на высоту 7-8 метров, что было уже красивой работой; цели достигли, отрыв с трех сторон участка, который хотели поднять, канал, сообщающийся с Волгой через Мещерское озеро. Огромного количества вынутого грунта хватило, чтобы поднять остров на нужную отметку. После устроили свайное основание, на нем ― 2,5 тысячи лавок, отдаваемые внаем за 400 тысяч рублей, то есть за 1 миллион 600 тысяч франков. Добираются до всех этих лавок, крытых листовым железом и опоясанных широкой галереей, по каналу, который судоходен.
Церковь св. Макария, покровителя ярмарки, господствует над всем этим множеством строений, находясь в соседстве с армянской церковью, справа, и магометанской мечетью, слева. Перед св. Макарием ― два поперечных ряда лавок, резервируемых для китайцев, которые покрывают их украшениями, какие, по фантастичности и исполнению, не снятся другим народам. Это зеленые, красные, голубые и желтые вымпелы, стяги и штандарты, разрисованные змеями, драконами и птицами, полощутся на ветру над крышами, изогнутыми, как у пагоды, и расцвеченными теми же, кричащими отовсюду красками, что под их руками и кистями обретают гармонию. В частности, там продается чай; к нашему приезду продали уже 32 тысячи ящиков чая.
Представление о коммерческом разнообразии ярмарки даст упоминание, что там продаются драгоценные камни ― на 3 миллиона и орехи ― на 400 тысяч франков. Набирается циновок на 1,5 миллиона, икры ― на 2 миллиона, шелковых тканей ― на 8 миллионов франков. Одни русские товары (условимся, что берем в среднем) по стоимости достигают 90 миллионов. Остаток европейских тянет на 18 миллионов. Наконец, азиатские товары из Китая, товары бухарцев, киргизов, армян и персов представлены на 17 миллионов франков.
Вы понимаете, что было бы невозможно осмотреть такую экспозицию. Ограничимся общим обзором, особо отмечая, что все сделки совершаются под слово, без единого письменного контракта, без единого листка гербовой бумаги».
Примерно в то же время по России путешествовал французский писатель Теофиль Готье. Его книга вышла в 1861 году. Он описывал город и ярмарку подробнее. «Нижний Новгород стоит на возвышенности, которая после бесконечной вереницы равнин, проплывших мимо нас, создает впечатление настоящей горы. Откос крутыми склонами спускается к украшенной зеленью набережной, резкие зигзаги неровностей почвы повторяют кирпичные стены укреплений, кое-где еще покрытые остатками штукатурки. Эти зубчатые стены огораживают город, или, употребим местное выражение, Кремль. Посередине возвышается большая квадратная башня, и луковицеобразные купола с золотыми крестами виднеются поверх стен, свидетельствуя о наличии церкви в крепости.
Ниже располагаются деревянные дома, а на самой набережной красуются симметричными линиями большие красные здания с белыми оконными переплетами. Яркие тона придают веселый и бодрый вид первому плану города, и четкая, правильная его архитектура не надоедает глазу.
У самой пристани целая стая дрожек и телег. Возницы перехватывают друг у друга пассажиров…Надо сказать, что Нижний Новгород делится глубоким оврагом на две части, как некогда, до того как военным гением не была уничтожена его живописная пропасть, город Оран. Крепостные стены Кремля и аллеи для прогулок под ними венчают левый холм, а по правому его склону, один над другим, идут несколько домов, но вскоре они словно устают взбираться на гору, откуда, как кажется, они вот-вот сорвутся вниз. После подъема, значительно ускорившегося благодаря неудержимой прыткости русских лошадей, которые просто не могут идти шагом, мы достигли вершины плато, где ширилась площадь. Центр ее занимала церковь с зелеными куполами и золотыми крестами и довольно дурного стиля фонтан посреди чугунного водоема.
Дрожки и телеги проезжали по площади, накатывая глубокие колеи и отбрасывая пешеходов к краю дороги. Иногда дрожки поизящнее уносили двух раскрашенных и напудренных, точно идолы, женщин в ярких одеждах, в выставленных напоказ кринолинах. Они улыбались, показывая зубы, и поглядывали направо и налево хищными взглядами куртизанок, как бы расставляя сети дляулова по возможности всех устремленных на них вожделенных взглядов. Ярмарка в Нижнем Новгороде привлекает этих птиц-грабительниц из всех дурных мест России, да еще и из более отдаленных мест. Пароходы привозят их целыми стаями, им предоставляется специальный квартал. Ненасытный разврат желает своей добычи — более или менее свежего мяса.
Один из случайных контрастов, этих блестящих выдумщиков антитез, — нередко такой вот быстрый экипаж скользит рядом с мирной повозкой, запряженной косматой лошаденкой, прядающей головой под разноцветной дугой, которая везет патриархальное семейство — деда, отца и мать, кормящую грудью младенца.
Все более уплотняющаяся густая толпа задержала меня на время перед красивой церковью, в которой самым удивительным образом сочетались элементы немецкого рококо с византийским стилем. На красном фоне белым цветом выделялись орнаменты: яйцеобразные выступы, завитки, цветы, капустными листьями заворачивающиеся карнизы, консоли в форме салфеток, декоративные вазы и другие блистательные изобретения фантазии, а над всем этим возвышались совершенно восточного вида луковицеобразные купола. Выглядело это сооружение совсем как крыша мечети, водруженная над иезуитской церковью.
Среди полной неразберихи карет и людей, получая толчки со всех сторон, как вечером во время фейерверков на Елисейских полях, я наконец через какое-то время добрался до моста, ведшего прямо к ярмарке. Протиснуться на мост было и трудно и опасно. К счастью, настоящие путешественники, как и опытные капитаны, всюду умеют пройти если не со знаменем, то с лорнеткой в руках.
У моста возвышались мачты с разноцветными флажками, весьма похожими на венецианские штандарты, которые вывешивают у нас во время праздников. На каждом из флажков был изображен причудливый герб. На каких-то из них старательный живописец с явно ничтожным успехом пытался изобразить императора и императрицу, на других красовались двуглавые орлы, святой Георгий, потрясающий мечом, китайские драконы, леопарды, единороги, грифоны — одним словом, целый зверинец химер. Легкий ветерок развевал флаги, и в случайных складках материи все эти изображения самым неожиданным образом изменяли свой вид.
По обеим сторонам моста через Оку, вымощенного, как палуба парохода, брусьями, тянулись дощатые тротуары. Здесь текли толпы людей, а по проезжей части неслись повозки со скоростью, которая в России ничем не сдерживается. Но благодаря изумительной ловкости кучеров и удивительному послушанию пешеходов несчастных случаев не происходило. Река исчезла под огромным скоплением судов, в запутанном хаосе снастей. Поверх дрожек, телег, всякого рода повозок и пешеходов сразу бросались в глаза длинные казачьи пики. На казаков были возложены обязанности ярмарочной полиции, и они важно проезжали, сидя в высоких седлах на низкорослых лошадях. Шум стоял в общем сносный. В любом другом месте от такого стечения народа исходил бы невообразимый гомон, похожий на грохот морского прибоя. Обычно над таким огромным сборищем людей стоит словно туман шума, но толпа русских молчалива.
На другом конце моста виднелись вывески бродячих актеров и варварски намалеванные картины, изображавшие удавов, женщин с бородами, великанов, лилипутов, геркулесов, телят о трех головах. Под рисунками шли гигантские надписи русскими буквами, что в моих глазах придавало им еще большую экзотику и своеобразие.
Лавчонки грубых безделиц, мелкой галантереи, дешевеньких образов, пряников и зеленых яблок, кислого молока, пива и кваса тянулись справа и слева вдоль дощатой дороги. Сзади из них торчали балки, которые, видимо, забыли отпилить, что придавало им вид корзин, бока которых еще не были заплетены корзинщиком.
Я остановился перед лавкой, торговавшей сапогами и валенками — товарами специфически местного производства. Особенно привлекли мое внимание женские боты из белого фетра с розовыми или голубыми ленточками по краю, весьма напоминавшие обувь, которую у нас называют "после бала" и которую дамы надевают на свои шелковые туфельки, чтобы дойти до кареты, ожидающей у подъезда. Такие боты пришлись бы впору только Золушке на ее крохотную туфельку.
Ярмарка в Нижнем — это целый город. Ее длинные улицы скрещиваются под прямым углом и выходят на площади, центр которых занимают фонтаны. Деревянные дома вдоль улиц состоят из нижнего этажа, где размещаются лавки и магазины, и верхнего, выступающего со стороны фасада над первым и поддерживаемого сваями. Наверху обычно живет торговец и его служащие. Этот этаж и сваи, на которые он опирается, образуют перед витринами лавок крытую галерею, идущую вдоль всей улицы.
В случае дождя тюки товаров могут временно обрести там кров, а прохожие, оставаясь в безопасности от карет, рискуют лишь получить толчок локтем и могут сколько угодно выбирать товары или просто удовлетворять свое любопытство, разглядывая витрины.
По некоторым улицам можно выйти за город, на равнину, и странно тогда видеть вне территории ярмарки группы распряженных лошадей, стоящих у повозок, и людей, прикорнувших на каком-нибудь куске материи или на грубой шкуре. К сожалению, одежда этих людей больше изношена, чем живописна, хотя и обладает все-таки некоторым дикарским своеобразием: нет ярких тонов, только иногда то там, то сям мелькнет розовая рубаха.
Если рисовать все эти лохмотья, из красок вполне хватило бы охры, жженой сиены, кассельской земли и битума. И все же эти кафтаны, тулупы, шнурки, завязанные крест-накрест вокруг ног, лапти, эти лица с желтыми бородами, худые лошаденки, чей умный глаз пристально посматривает на вас сквозь длинные космы всклокоченной гривы, могли бы живо заинтересовать художника. Ивон доказал это своими превосходными рисунками углем, расцвеченными несколькими мазками гуаши.
Такой табор может состоять, например, из сибиряков — торговцев пушниной. Шкуры животных, получившие очень приблизительную выделку, всего лишь необходимую для их сохранения, в беспорядке, мехом внутрь валяются на циновках. Ни о каком стремлении получше выставить товар говорить не приходится. Несведущий человек вполне мог принять его за обыкновенные кроличьи шкурки. Сами торговцы выглядят не лучше, а между тем здесь сосредоточены огромные суммы денег.
Бобры, куницы, соболя, голубые сибирские лисы стоят фантастических сумм, перед которыми меркнет западная роскошь. Шуба из голубой лисы стоит 10 000 рублей (40 000 франков), воротник из спинки нещипаного бобра — 1000 рублей. У меня есть маленькая шапочка из бобра, за которую в Париже не дали бы и 15 франков, но которая снискала мне некоторое уважение в России, где ценят людей, одетых в меха. Она стоила 75 рублей серебром. Тысяча мельчайших подробностей, ускользающих от моего глаза, увеличивает или уменьшает стоимость пушнины…
На ярмарке в Нижнем Новгороде продавались во множестве так называемые предметы парижской роскоши. Это льстило моему патриотическому чувству, но скучновато все же было мне смотреть на такие товары, вместо того чтобы наслаждаться живописностью товаров местного производства. Разнообразные парижские пустячки вызывали ажиотаж, но по существу не они составляли серьезную торговлю на ярмарке.
Здесь заключались огромные сделки: например, шел торг тысячами тюков чая, которые находились на пароходах на реке, а вовсе не на ярмарке, или продавались пять-шесть барок зерна стоимостью в миллион рублей, или поставлялась пушнина по таким-то ценам и вовсе при этом не была выставлена на ярмарке.
Таким образом, крупные сделки здесь невидимы для стороннего глаза. Местом для деловых свиданий служат чайные, которые обычно как бы прячутся за фонтанами для омовений, устроенными на мусульманский лад… Несмотря на принадлежность к разным национальностям и на разные языки собеседников, русский — единственный язык, на котором здесь изъясняются и заключают сделки. Сквозь невнятное бормотание общего разговора время от времени вдруг возникают понятные даже иностранцу сакраментальные слова «рубль серебром!».
Разные типы людей в толпе возбуждали во мне гораздо большее любопытство, чем вид лавок. Буквально наводняли ярмарку скуластые татары с прищуренными глазами и вздернутыми носами, какие обычно рисуют на профиле луны, толстогубые, желтолицые, с зеленоватыми тенями на выбритых висках, в ситцевых стеганых тюбетейках на макушке и коричневых кафтанах, перехваченных поясами с металлической отделкой». Также автор заметил значительное число иранцев, армян, но, к своей досаде, не обнаружил ни одного китайца.
Также француз был приятно удивлён общественными туалетами. «Теперь даже не знаю, каким бы воспользоваться переходом, чтобы рассказать кое-что еще: если совсем опустить эту подробность, картина ярмарки не будет полной. Не имея ни малейшего представления об их назначении, я давно уже замечал то здесь, то там на своем пути побеленные известью башенки, в которых были сделаны забранные в решетку или с резной дверцей глазки. В нижней их части в раскрытую настежь дверь виднелась уходящая под землю винтовая лестница. Были ли это караульные помещения, или подземные склады, или сокращающие дорогу переходы? Догадаться было невозможно. Наконец я попытался сойти вниз по одной из таких лестниц, и никто мне в этом не воспрепятствовал. Спустившись до конца по спирали лестницы, я увидел вымощенный плитами бесконечный коридор. Его своды терялись где-то в глубине. По одной стороне коридора шел ряд кабин без дверей.
В некоторых из них, видимо предназначавшихся для мусульман, были подвешены сосуды для омовений. Воздух и свет проходили через уже описанные мною глазки. Каждую ночь поднимались затворы и эти помещения промывались сильной струей речной воды. Это гигантское и необычное сооружение, может быть единственное в своем роде во всем мире, благодаря такой ассенизационной системе много раз изгоняло из этих мест холеру и чуму, а ведь в течение шести недель в году им пользуются более четырехсот тысяч человек. Построил эти помещения французский инженер господин де Бетанкур». Также писатель посетовал, что на ярмарке запрещено курить, при этом на горящие перед иконами лампады правила противопожарной безопасности не расправлялись.
Следующий день я посвятил посещению верхней части Нижнего Новгорода. Из бельведера на внешнем углу Кремля, возвышавшегося над прекрасным публичным садом и выходившего на холм, покрытый массивами свежей зелени и извилистыми аллеями, посыпанными желтым песком, я открыл безграничную панораму, великолепнейший вид: по слегка волнистым равнинам, окрашенным в далях сиреневыми, перламутрово-серыми и голубовато-стальными тонами, широкими кольцами извивалась Волга, то темная, то светлая, отражая то лазурное небо, то тень облаков. На берегу реки с моей стороны глаз различал несколько домиков, отсюда они казались еще меньше, чем знаменитые нюрнбергские игрушечные деревни в коробках. Стоящие на якоре у берега суда походили на флот лилипутов. Все терялось, стиралось, таяло в безмятежной лазоревой шири ландшафта, немного печальной и напоминающей морскую безграничность. Это был поистине русский пейзаж.
Из книги А. Л. Катанского «Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год» о нижегородском духовном училище: «В 1847 году поступил я в Нижегородское духовное училище, во II класс, имея от роду 10 лет (поздненько, почему и окончил семинарию 21 года). Тогда духовные училища состояли из четырех классов (I, II, III и IV). Первый был, так сказать, приготовительным, в нем учили только читать и писать и, может быть, самым первым правилам грамматики. Первый и второй класс имели курс годичный, а третий и четвертый – двухгодичный. Первые два класса составляли приходское училище, третий же и четвертый – уездное…
Из лучших учеников IV класса, живших на квартирах, назначали в то время так называемых "старших", которые являлись как бы помощниками инспектора по наблюдению над такими же учениками того же класса, но худшими, а равно и над квартирными учениками других младших классов. Назначались они для надзора, для посещения квартир во время вечерних занятий учеников и для наблюдения за аккуратным посещением ими богослужений и чинного, группами, стояния их в храме. Таких "старших" было немало, человек пять-шесть; определены были районы их деятельности в зависимости от местности, где были их собственные квартиры; обыкновенно соединялось несколько приходов под одно старшинство; у меня, помнится, было четыре прихода, включая и мой (Сергиевский). Эти квартирные старшие в известное время подавали инспектору рапорты о том, все ли обстояло благополучно в их участках. Этого рода обязанности немало поднимали наш дух, льстили нашему маленькому самолюбию, и мы не без важности посещали ученические квартиры и ходили по церквам наших районов.
Но если быть квартирным "старшим" не лишено было приятности, то быть так называемым "нотатором" и, особенно, дежурным в классе положительно не доставляло никакого удовольствия. Несколько льстя самолюбию, то и другое сопряжено было с ответственностью и сопровождалось иногда неприятными последствиями.
"Нотаторы" были во всех классах училища. Они назначались также из лучших учеников и обязаны были перед приходом учителя спрашивать и выслушивать у порученных им учеников (обыкновенно пять-шесть), их же товарищей, ответы на заданный урок и затем отмечать степень их знания в особых листках условными знаками: sc., err., nt., ns. (то есть: знает, с ошибками, не всё, не знает). Нотатор, в свою очередь, подвергался тому же со стороны другого своего товарища. Понятно, как было трудно нотатору быть справедливым в оценке знания своих товарищей, не поддаться чувству дружбы, жалости, а иногда и искушениям в виде маленького подкупа сластями, булками и т. п. А между тем, неверная отметка в "нотате" грозила нотатору наказанием: самое малое – стояньем столбом или на коленях, а то и розгами, судя по строгости и темпераменту учителя.
Но самое неприятное было – дежурить по классу, то есть отвечать за порядок и тишину в классе. Наши училищные классы помещались в нижнем этаже здания семинарии, а в верхнем – были классы семинарии с квартирами ее ректора и инспектора. Когда шумели у нас в классах, слышно было по всему зданию, и по этому поводу к нам заглядывало нередко и семинарское начальство...
Обширный семинарский двор содержался также в порядке. На нем мы резвились, забавлялись играми: в камешки, в "чижа" и в лапту. Во дни рекреаций, – испрашиваемых учениками семинарии у их начальства (и непременно с пением слов: rogamus, rogamus, reverentissime pater Rector, recreationem) и простиравшихся и на нас, учеников училища, – иногда заставляли нас переносить дрова с семинарского двора в сараи. По большей же части мы или уходили отдыхать домой, или отправлялись в поле, близ Печерского монастыря, и туда же являлось и наше начальство и учителя, помнится, даже с некоторым угощением для нас (пряниками, орехами и т. п.).
Нравы и поведение учеников, как казеннокоштных, так и своекоштных, живших на квартирах, хотя и были грубоваты, но далеко не были похожи на те, которые рисуются в известных очерках бурсы Помяловского…
Отношение учителей к ученикам в нашем училище было, по тому времени, очень гуманное. Хотя порядочно нас секли, но жестоких, повальных порок у нас совсем не было. И вот доказательство: я ни разу не был наказан розгами».
Из книги британца Джеймса Ридли «Записки о поездке в Россию: Урал и Зауралье в 1897 году»: Восхитительный, производящий глубокое впечатление Нижний Новгород предстал перед нами днем. Рядом с пристанью по левую сторону реки, вплоть до крутых береговых склонов, расположены старинные татарские укрепления, а справа — судостроительные верфи, где на стапелях стоят будущие речные баржи и пароходы.
Плата за проезд по рекам в России на удивление очень низкая. Плавание от Перми до Нижнего Новгорода составляет 1 488 верст, или примерно 880 английских миль, занимает 4 дня и обходится крестьянину всего лишь в 5 шиллингов 2,5 пенса.
Во время плавания по реке мы взяли на борт несколько сотен крестьян с семьями, и провели с ними двое суток. Эти мужчины, женщины и дети сидели на корточках на палубе со своими узлами, неизменными медными самоварами и никуда не перемещались.
Разумеется, все мы с нетерпением хотели попасть в этот знаменитый город, главным образом в связи с ежегодно проходившей там ярмаркой, которая к моменту нашего прибытия уже завершалась. Поднявшись на холм и пройдя через Кремль, мы по широкому плавучему деревянному мосту пришли на место ее проведения.
Раньше мы думали, что она проходит в открытом поле под временными навесами, в балаганах и т. д., и рассчитывали встретить там похожих на цыган торговцев. Но оказалось, что ярмарка размещается на огромнейшем участке земли, состоит из расположенных под прямым углом широких улиц со стационарными магазинами и складами, великолепной православной церковью и прекраснейшей крытой галереей. На ярмарке, снабжающей товарами всю восточную Россию, естественно, можно приобрести все. Здесь торгуют русские, персы, армяне, китайцы, японцы и другие. На наружных дверях у русских магазинов всегда висит икона, а ночью после закрытия заведений она освещается свечами.
Для того, чтобы читатель понял значение этой ярмарки, скажу, что в 1881 году на ней было приобретено товаров на 24 020 000 фунтов стерлингов, хотя сегодня эта цифра вроде бы меньше. Ярмарка проводится с июля по сентябрь, ее ежегодно посещают 200 000 человек. Как повлияет на нее дальнейшее развитие сети железных дорог, можно только гадать.
Побывав на ярмарке и приобретя там сувениры, мы вновь пересекли реку на дрожках и остановились у кромки крутого берега, откуда фуникулер доставил нас к очаровательному ресторану, где мы чуть позже поужинали. До вечера еще оставалось немного времени, и поскольку нам был выделен электрический трамвай, мы решили на нем покататься. Не зная его маршрута, мы на большой скорости понеслись по улицам мимо больших частных домов и построек. Это было предместье, столь же крупное, как в английских городах. Как было бы хорошо в чужом и незнакомом городе залезть на крышу трамвая, ехать и смотреть по сторонам, ведь это самый удобный способ познакомиться с его основными улицами».
Подробное описание деловой жизни Нижнего Новгорода начала 20 века есть в мемуарах банкира Н. П. Полянского. В город он переехал по работе в 1909 году.
«Проводить целое лето в самом городе Нижнем-Новгороде не вполне приятно. Садов общественных нет. Единственно хорошее место прогулок-это Волжская набережная -"Откос". Но к вечеру, когда не так жарко и когда только и хочется погулять, так такая толкотня, а от шмыгающих автомобилей пыль, что противно делается. Публика в большинстве серая, в картузах и больших личных сапогах. Дамы в платочках и косыночках, с переполненными карманами семечек. Вся бульварная дорожка усыпана окурками и шелухой от этих семечек. Кое-где валяются пустые спичечные коробки. Бульвар этот на верхней набережной Волги очень красив. Вид на Волгу и на массу бегающих по ней пароходов, особенно нарядных вечером, когда они освещены электрическим светом с красными и зелеными на бортах фонарями, замечателен.
Очень хорош вид и на деревню Бор, с синеющим вдали лесом и огромною площадью озер и лугов, с собранным в копны и стога сеном, запах от которого, если веет с заречной стороны небольшой ветерок, переносится на городскую сторону. Поэтично виднеются, очень только вдали, около и в средине леса, два - три купола заволжских сельских церквей. Недурна также кленовая и липовая рощица, спускающаяся уклоном к воде почти по всему бульвару, и достаточно тенистая там, где когда-то помещался клубный павильон и где теперь площадка. Боковые дорожки от этой площадки напоминают, очень немного конечно, дорогу к беседке в Ореанде в Крыму. Очень красивое и благодарное это место в Нижнем-Новгороде. Оно так и напрашивается к устройству по склону к Волге дорожек и подсадке нарядных декоративных деревьев, с красивыми просеками в виде панорам на Волгу. Затем недостает большой широкой площадки для симфонического оркестра... Да и мало ли чего недостает, и что можно было там устроить! Придет время, все будет. А пока, видно, публика Нижегородская в низах своих не ощущает в этом никакой надобности.
Просвещенный человек, Дмитрий Васильевич Сироткин в то время, когда был Городским головой, вздумал было распорядиться посадить вдоль бульвара молодых липок. И что же? Как ни старался он их сохранить, как ни укреплял колышками, как ни обвязывал обручами и поручал оберегать караульщикам - все липки чрез самое короткое время оказались сломанными. Меня удивляет также и то, - неужели из живущих в прекрасных домах, украшающих этот бульвар, не нашлось ни одного человека, который хотя немножко принял бы на себя труда убедиться из своего дома - кто виновник этих хулиганских безобразий? Нет, таких лиц в этих домах не нашлось, между тем они со временем пользовались бы одним из красивейших бульваров по всей Волге. Одно из главных и любимых Нижегородцами времяпрепровождений - это трактирная жизнь.
Само собою разумеется главной причиной этому- Нижегородская Ярмарка, когда каждый нижегородский гражданин и гражданка считают своей непременною обязанностию попользовать наслаждения, посидеть не один вечерок в каком-либо ярмарочном Эльдорадо, а то в одну ночь, переезжая из одного в другой, и во всех. Ресторанов на Ярмарке было много. В каждом из них оркестры, певички, певцы, цыганские и великорусские хоры, танцовщицы, фокусники, рассказчики и т.п. - Везде надо побывать и все посмотреть. Огромные залы ресторанов переполнены приезжей и Нижегородской публикой. Места за столиками берутся с бою. Между столиками, с трудом лавируя с подносами, тарелками и длинными "меню" и программами артистических исполнений, шныряют с перекинутыми через плечо полотенцами озабоченные зоркие и ловкие половые. Одеты в белые русские рубашки, за исключением метрдотеля, одетого прежде во фрак, а теперь в смокинг, и несколько его главных помощников, точно также одетых в черное, как и он. Во всем видна система и умение вести дело. Публика в трактирах разнообразная, но со стороны трактирной администрации видимо всегда рассортированная. Даже и не такой опытный наблюдатель может это заметить по градусу согбенности спинного хребта метрдотеля и его помощников у того или иного столика. Огромные стерляди, приготовленные по-русски или паровые с белым, с шампиньонами соусом, плавают на больших блюдах, или небольшие порционные стерлядки красиво лежат кольчиками. Графинчики пузатенькие, а то и с длинными горлышками высокие, скромно потеют от холодной Смирновской, старой Долговской, а также двойной очистки казенной водки. Неизменные "икра и балычок" на столе. Икра, что называется, зернышко к зернышку, подана в высокой, напоминающей перевернутую верхним концом к низу сахарную голову, из толстого белого стекла красивой банке. Разговоры ведутся негромко, так что с одного столика вы никогда не услышите того, что говорят на другом, стоящем рядом с вашим, столике. Поминутно идет чоканье и хлопанье пробок. Иногда, после удачного сальтоморталя хорошо сложенной танцовщицы, шутки юмориста-рассказчика, или после нежно спетого романса хорошенькой певички, разношерстная публика объединяется в своих душевных порывах и зал разражается рядом громких аплодисментов с разными выкриками одобрений.
Свободные певички между своими номерами слоняются в зале между публикою и подсаживаются, если нет возражений, к столикам. Пробочная пальба усиливается. Программы артистических исполнений на открытых сценах составляются так, чтобы чем ближе к концу вечера, тем нумера были бы интереснее. Следовательно, все выдающиеся артистки и артисты выступают к концу. Все это делается в тех расчетах, чтобы публика в ожидании лучших нумеров не торопилась бы к отъезду.
В отдельных кабинетах ярмарочных ресторанов идет своя жизнь. Кабинеты занимаются теми компаниями, которые желают провести время хорошо и приятно, и не на виду. Кутежи в этих кабинетах развертываются еще шире, чем в общих залах. Компания обычно в кабинетах своя, между собой не стесняющаяся. Слушается и смотрится толькб то, что нравится. Артистки и артисты приглашаются в кабинеты по выбору. Здесь очень и асто в плясовой вместе с танцовщицами участвует и сама публика. Бывают в этих кабинетах и вечера на особых основаниях... Но это для меня лишь по слухам. Ни на одном таком вечере быть мне не приходилось. Я на такого рода вечерах был бы лишним человеком и не на своем месте. Мог бы стеснить других и себя. На общественных же Ярмарочных обедах бывал не один раз. Приходилось также с компанией перебывать в один вечер в нескольких ресторанах. Что делать, наше дело такое. Нельзя, другой раз, и в трактире не побывать. Только везде такт нужен и умение себя держать требуется. Купец по этой части очень чуток и всегда поймет, с кем дело имеет. Если себя перед ним уронить, то все к Вам уважение пропадет. Эта трактирная жизнь в Нижнем-Новгороде с окончанием Ярмарки продолжает тянуться длинной лентой и до будущей Ярмарки. Те же увлечения трактирными заведениями, но уже местными. Провинциальная жизнь во всех губернских городах создается или административными лицами, занимающими видные служебные положения и любящими общество, или же местным дворянством, сохранившим состояния и связи. Последнего в Нижнем нет, а если и есть несколько человек крупных положений, то эти лица бывают в Нижнем только наездами».
Из других наблюдений автора: «Надо знать исторический характер торгово-промышленной жизни города Нижнего-Новгорода. Как и везде, до проявления в России деятельности банков, существующих в нашей отсталой от всего мира родине всего лишь 60-70 лет *, торговля в НижнемНовгороде велась исключительно "на капитал". Векселей не знали, не знали и банков. Лишь тот мог быть купцом, у кого в сундуках хранились денежки. Всякий вел торговлю в пределах своего оборотного капитала. Кредиты допускались в исключительных случаях между собой и были для торговцев очень тяжелы. Когда же начали открываться банки, то торговать стало легче, но все же и банки на первых порах своей деятельности весьма долгое время были в руках своих распорядителей - крупных капиталистов. Развитие торгово-промышленной жизни в Нижнем-Новгороде несколько десятков лет находилось в крайне тяжелых условиях, что, конечно, несмотря на все особенно благоприятные условия его экономического и географического положения, как города, находящегося в центре нашей многоводной системы, не могло не отразиться на его росте. После шумных Ярмарок, город для дела торговли "тихо опочивал". Все здесь дело в том, что город Нижний-Новгород много лет находился на трех китах, в лице крупнейших Нижегородских фирм: Николая Александровича Бугрова и двух братьев Башкировых (Яков Емельянович Башкиров и Матвей Емельянович Башкиров). Все делалось в городе по их указке и с их одобрения. Стоило лишь кому-нибудь из средней руки купечества поднять голову и заговорить в Думе или на Бирже погромче, как сейчас же кто-либо из названных тузов поручал своим доверенным заняться в свое время ретивым молодцом. Ходу, конечно, ему уже нигде не давали. Названные крупные фирмы, ведя конкуренцию между собою в торговых делах, на общественном поприще всегда становились на одну точку. Г. Нижний-Новгород, следовательно, находился под гнетом капиталов крупных волжских фирм и, понятно, культурный рост его тормозился».
Согласно переписи 1897 года население Нижегородской губернии, к которой относился город, составляло 1 584 774 человека.