Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элеганс», придерживая мизинец над чашкой глясе так высоко, будто пытался пощекотать им ангелов. Его лоб, изрезанный глубокими бороздами раздумий о судьбах цивилизации, транслировал окружающим недюжинную скорбь по уходящей эпохе подлинного политеса.
«Политес, – думал Платон Пантелеймонович, благородно раздувая ноздри, – есть единственная подпорка, не дающая зданию человечества рухнуть в бездну хаоса. Это не просто свод правил, это музыка жестов! Истинное искусство обхождения требует от нас тончайшей калибровки каждого поклона. Вспомните французский двор: там дистанция между собеседниками вымерялась до миллиметра, дабы не нарушить сакральный эфир личного пространства. Политес – это броня из бархата!»
Он обвел взглядом зал. В углу юноша в толстовке пил латте, не снимая капюшона. Платон Пантелеймонович содрогнулся. Какой упадок! Политес требует, чтобы мужчина обнажал голову перед входом в храм культуры, коим, безусловно, является приличное петербургское заведение.
Умение соблюдать светские приличия отличает нас от приматов, иерархия приветствий – вот на чем зиждется мир. Сначала старшему, потом даме, и упаси вас бог подать руку первым, если вы не хозяин дома!
В этот момент за соседним столом произошло непоправимое: официант, споткнувшись о край ковра, уронил поднос. На пол с мелодичным звоном рухнула фарфоровая молочница, и белая жидкость эффектно брызнула на лакированные туфли Платона Пантелеймоновича.
– Ох, простите ради бога! – вскрикнул юноша-официант.
Платон Пантелеймонович замер. В его глазах вспыхнул опасный огонек. Политес предписывал простить неловкость, но ассоциативный ряд уже запустил свой неумолимый механизм.
– Молоко... – прошептал он, глядя на белую лужицу. – Знаете, молодой человек, ваша неуклюжесть – это симптом. Симптом того, что в обществе атрофировалась культура куртуазности. Вот вы пролили молоко, и что я вижу? Я вижу влагу. А где влага, там, как говорил великий Аристотель, зарождается жизнь. Или, если быть точнее, задорная чехарда.
Он наклонился к официанту, и его голос из академического баритона превратился в липкий шепот.
– Вы посмотрите, как оно растекается. Прямо как баба, когда ее хорошенько зажмешь в коридоре после пятого стопаря. Вся эта ваша вежливость – пшик! Политес-шмолитес... Это же просто ширма, чтобы не сразу в лоб спрашивать: «Ну что, лапуля, пойдем за амбар, покажем друг другу звезды?» Вот вы молоко разлили, а у меня перед глазами сразу девка с Васильевского острова, Манька. У нее грудь была – что твои арбузы, и кожа такая же белая, только потная вся, когда я ее в рощице охаживал.
Платон Пантелеймонович облизал губы, и его эрудиция окончательно испарилась в парах похоти.
– Какая к черту дистанция? Какая иерархия приветствий? Главное в этикете – это вовремя схватить за филейную часть, пока она не убежала. Понимаешь, щегол? Все эти реверансы придумали слабаки, которые не могут девку к стенке притереть так, чтоб у нее кости хрустнули и юбка лопнула по шву. Ты мне туфлю испачкал, а я теперь думаю, как бы эту твою официантку, Ксюху, в подсобке раскорячить и так откатать, чтоб она забыла, как заказы записывать. Сливки общества, манеры... Тьфу! Дай бабе волю – она сама на тебя запрыгнет, и никакой политес не поможет, когда у нее в глазах похоть, а в руках – твои подтяжки.
Он тяжело задышал, глядя на перепуганного юношу.
– Так что ты, малый, не извиняйся. Лучше скажи, Ксюха-то ваша – она как, на передок слабая или ломаться будет? Если будет, то это даже лучше. Люблю, когда верещат, прежде чем обмякнуть...
Платон Пантелеймонович вытер капли молока с туфли носовым платком с вышитой монограммой «3П» и, вернув лицу выражение скорби по уходящей эпохе, добавил:
– Впрочем, манеры – это все, что у нас осталось. Счет, пожалуйста.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.