— Значит так, Викуся. Мы тут подумали и решили: тебе в этой квартире сейчас делать нечего.
Собирайся, переедешь пока на дачу. Мама поживёт здесь. Ей к поликлинике ближе, а тебе на свежем воздухе полезно.
Заявление Эдика прозвучало буднично, как просьба передать соль.
Он стоял посреди моего свежевымытого коридора, засунув руки в карманы.
Вид у него был снисходительный — эдакий римский патриций, который принес варварам цивилизацию и заодно решил забрать у них пещеру.
Последние две недели Эдик готовил почву.
Всё чаще вздыхал о мамином давлении и её больных суставах. Рассуждал, что городская двушка — это слишком много для нас двоих.
Потом невзначай поинтересовался, где лежат документы на дачу.
А вчера вечером он заперся в ванной и зашуршал водой. Но акустика у нас отличная.
Сквозь шум я четко услышала его самоуверенный шепот по телефону:
«Всё схвачено, мам. Ты просто заезжай с баулами. Я надавлю, Вика психанёт, устроит сцену, и сама уедет».
— Ключи от машины тоже оставь на тумбочке, — добавил он холодным, не терпящим возражений тоном, словно всё уже было решено.
— Маме на массаж ездить надо. Не то что твоя мифическая мигрень. Может, борщи варить научишься, а то вечно дерганая какая-то.
Я даже моргнуть не успела, как за его спиной нарисовалась Алевтина Михайловна.
Она пёрла вперед, как груженый самосвал без тормозов. Безжалостно втаптывала мой пушистый белый коврик гусеницами своих ортопедических ботинок.
В обеих руках свекровь волокла необъятные клетчатые баулы, раздутые до размеров небольших дирижаблей.
— Ой, ну наконец-то! — выдохнула она, бросая сумки прямо на мои светлые кроссовки.
Свекровь тут же по-хозяйски распахнула дверцу встроенного шкафа.
— Так, эту полку освободи, у меня тут коробка с лекарствами будет.
А ну-ка, сними эту дохлую орхидею с подоконника, мне рассаду ставить негде! Эдик, сыночка, занеси с площадки фикус и коробку с кастрюлями!
Я оперлась плечом о стену. Тревожная деталь резанула глаз мгновенно.
Молнии на баулах были намертво стянуты новенькими пластиковыми хомутами, а сбоку жирным маркером значилось: «Спальня» и «Кухня».
Это не было спонтанным решением. Это был тщательно спланированный рейдерский захват.
Обычное вторжение на чужую территорию в их исполнении выглядело как высадка тяжелой бронетанковой дивизии на клумбу с ромашками.
Но они не учли одного. Я не собиралась психовать.
Уважение не выпрашивают, а наглость должна наказываться публично и с особым цинизмом.
Я спокойно подошла к тумбочке, выдвинула ящик, достала из папки выписку из ЕГРН и положила её на столешницу.
— Эдуард, — я намеренно назвала его полным именем. — Вот документ на квартиру. Собственник один. Вот на дачу. Собственник один. Машина тоже моя.
В списке жильцов твоей мамы нет. В списке командиров — тоже.
Твоё здесь, Эдик, только высокое мнение о себе. Его можешь забрать без описи.
— Вика, ну что ты опять начинаешь свои счеты сводить? Не устраивай сцену! — Эдик попытался сохранить ледяную уверенность, презрительно скривившись.
— Семья — это общее! Мама пожилой человек, мы всё уже обсудили. А ты вцепилась в свои метры, как собака на сене!
— Семья — это когда заботятся друг о друге, Эдик, — ровным голосом ответила я.
— А компромисс по-вашему — это когда мне предлагают отрубить хвост по частям и радоваться, что я стала легче. Нет уж.
— Положение она не понимает! — взвизгнула от баулов свекровь.
— Я женщина больная, мне комфорт нужен! А ты молодая, на электричке поездишь, корона не спадет! Эгоистка неблагодарная!
Алевтина Михайловна решительно расстегнула пальто, собираясь повесить его на мою вешалку.
Я сделала шаг вперед. Аккуратно, но очень жестко перехватила ее за запястье.
— Пальто не снимаем, Алевтина Михайловна. Вы здесь транзитом.
— В смысле? — Эдик нахмурился. Его императорская спесь дала первую трещину.
— В прямом. Эдик, ты просил оставить ключи на тумбочке? Отличная мысль.
Свои ключи от этой квартиры положи туда же. Желательно прямо сейчас.
Я смотрела на них с легкой, почти ласковой ухмылкой. Они замерли.
— Ты что несешь, больная? — голос мужа позорно сорвался. — Куда я ключи положу? Это мой дом! Я тут хозяин!
— Твой дом, Эдик, там, где твоя прописка. У мамы в хрущевке.
Удивительно, как быстро мужская решительность переезжает на чужую женскую жилплощадь.
Я развернулась, прошла в гостиную и выкатила в коридор два больших чемодана. Мои старые, добрые, вместительные чемоданы.
— Что это? — Алевтина Михайловна отшатнулась, словно я выкатила противотанковую мину.
— Это, мама, вещи вашего сына, — четко отрапортовала я. — Собраны еще вчера вечером.
Знаешь, Эдик, когда ты шепотом по телефону в ванной обсуждал, как ловко вы меня «утрамбуете», стоило хотя бы воду включить посильнее. Акустика у нас в санузле отличная.
Лицо мужа начало менять цвета с невероятной скоростью. Благообразность слетела с него, как дешевая позолота.
— Ты... ты подслушивала?! Да ты параноик ненормальный! — заорал он, брызгая слюной.
— Да кому ты нужна со своим гонором?! Стерва с квартирой! Я с тобой из жалости жил! Сам от тебя уйду!
— Жена, Эдик, это не бесплатная домработница с пропиской, — я скрестила руки на груди.
— Ты, как я погляжу, решил камнем пойти на дно. На выход.
Чемоданы ваши, баулы мамины, дверь общая. Даю три минуты.
— Да я с тобой разведусь! Ты еще приползешь на коленях просить, чтобы я вернулся! — Эдик уже откровенно истерил.
— Только если у меня закончатся мешки для мусора. Время пошло.
В этот момент в дверь коротко позвонили.
Эдик дернулся, видимо, надеясь на чудо.
Я щелкнула замком и распахнула дверь. На пороге стоял угрюмый мужчина в потертом комбинезоне с увесистым чемоданчиком.
— Мастера по замкам вызывали? — хрипло спросил он, оглядывая наш табор. — Хозяйка тут кто?
— Я хозяйка, — приветливо улыбнулась я. — Проходите. Нам нужно срочно сменить сердцевину. Старая стала пропускать в дом всякий сквозняк и мусор.
Мастер перевел тяжелый взгляд на взмокшего, красного Эдика.
— Так квартира не ваша? — сухо поинтересовался он у мужа.
— Не его, — ответила я.
— Тогда понятно, почему замок устал, — философски заметил мастер и открыл свой чемоданчик.
Это был нокаут.
Алевтина Михайловна, осознав, что комфортная двушка и бесплатная прислуга отменяются, показательно застонала, схватившись за грудь.
Но, не увидев в моих глазах ни грамма сочувствия, резко «выздоровела».
— Пошли, сыночка! — злобно зашипела она, хватая один из своих дирижаблей. — Да чтоб мы еще хоть раз переступили этот порог! Змея подколодная!
Эдик, пыхтя от унижения, схватил чемоданы.
Ему пришлось вытаскивать их на лестничную клетку по одному, путаясь в собственных ногах и спотыкаясь о мамины баулы.
— Машину... машину хоть дай, вещи отвезти! — с жалким отчаянием выкрикнул он от лифта, когда мастер уже включил шуруповерт.
— Вызови грузовое такси, — отрезала я. — Моя машина возит только тех, кто в нее не плюет. И не забудьте фикус, Алевтина Михайловна.
Я закрыла дверь.
Визг работающего инструмента показался мне самой прекрасной симфонией на свете. Через пятнадцать минут новые ключи лежали у меня в кармане.
Я подошла к окну.
Внизу разворачивалась эпичная картина.
Эдик, красный, растрепанный, пытался запихать в подъехавший старенький седан гигантские сумки.
Алевтина Михайловна сидела на чемодане сына, прижимая к груди коробку с кастрюлями, из пакета у её ног сиротливо торчал фикус.
Она остервенело махала руками, выговаривая сыну что-то явно унизительное.
Их жалкое фиаско жадно фиксировалось дворовыми бабушками на лавочке — высшим судом инстанций, от которого не скрыть ни один позор.