Жил у нас в парке, в закрытом посёлке, много лет лама — звали его Яша. Не просто лама, а настоящая звезда местного масштаба, селебрити с копытами и плюющимся уклоном! Красивый, статный, уверенный — такой, что даже деревья перед ним чуть склонялись в почтительном поклоне.
Своенравный, иногда задиристый, плюющийся — но, уверяю, ничего личного! Просто Яша держал свои границы: вокруг столько народу ходит, глазеет, дразнится… Надо же показать, кто тут главный модник и альфа‑лама! Очень харизматичный — когда шёл по парку, все замирали: «О, Яша вышел в свет!» А какой умный! Всё понимал, чувствовал получше человека — возможно, он даже мысленно критиковал чьи‑то наряды или планы на выходные.
У меня с ним сразу установился уникальный контакт — прямо обмен мыслями и чувствами. Он улавливал моё настроение с полувзгляда: если я грустила, он подходил ближе и смотрел так проникновенно, будто говорил: «Ну‑ну, не раскисай, человек, жизнь прекрасна, особенно когда есть морковка!» Мы подружились. Ему нравилось, когда я напевала ему песенки. Он стоял, повернув голову, подняв свои большие уши — словно радиоприёмник, настроенный на волну душевных мелодий, — и внимательно смотрел на меня.
Потом он поворачивался к дереву и, касаясь его губами, целовал. Сначала я не придавала этому значения, но позднее точно поняла: это был не просто ритуал, а послание мне — «Я тебя ценю, человек, ты классная!» Это выглядело очень нежно и трогательно. Я даже сочинила частушки:
Как у ламы Яшки волосаты ляжки, раз-два,
Опа‑опа, так же хвост и попа!
Как у Яшки ламы собирались дамы,
Раз- два, раз-два,
Чтобы любоваться на красавца прямо!
Мы могли с ним бегать на перегонки вдоль ограды, играя в «Попробуй догони и плюнь» (в шутку, конечно — Яша плевался исключительно по делу, не на друзей). Не всегда он мог быстро развернуться в другую сторону и фырчал недовольно: «Эй, человек, я лама, а не спринтер! У нас другие стандарты скорости!» Наигравшись, он слушал, как я разговариваю с ним, — кивал головой, будто соглашался: «Да‑да, полностью с тобой согласен, особенно про погоду».
А ещё Яша обожал собак — чуял их за версту, будто у него внутри был встроенный «собачий радар». Стоило где‑то в парке тявкнуть — Яша уже навострил уши и пританцовывал на месте: «Где? Где? Покажите мне этого хвостатого друга!» Он с ними с радостью бегал, играл, устраивал весёлые гонки. Причём делал это с таким аристократическим изяществом, будто не просто гонялся за дворняжкой, а участвовал в королевских скачках. Собаки, кстати, его обожали — для них лама был чем‑то вроде экзотического супергероя: большой, пушистый и с загадочной улыбкой.
И что самое удивительное — Яша был невероятно галантен, прямо как настоящий кавалер. После каждой встречи он обязательно провожал меня несколько шагов — медленно, с достоинством, чуть отставая, чтобы я чувствовала себя важной персоной. Ни одна собака, ни один ребёнок, ни один любопытный сосед не мог нарушить этот ритуал. Это было похоже на негласное правило: «Общение с человеком завершено — теперь сопроводить её с почестями до границы зоны комфорта».
Конечно, он был любимцем посёлка — и взрослых, и детей. Как и другие, я его угощала морковкой (его фаворит), он обожал яблочки, картошку, шкурки от картошки — видимо, ценил кулинарные изыски. Летом принимал арбузные и дынные корки с королевским достоинством: «Ну что ж, извольте, подавайте десерт!»
Все шли на прогулку в надежде его увидеть. Возможно, со временем он стал уставать от такого внимания — фанаты, селфи, просьбы «поплюй в камеру» — поэтому и плевался больше, не подпуская к себе близко. Но мне как‑то удавалось его успокоить: видимо, у нас была особая связь, секретный код «человек + лама = дружба навсегда».
Мне он показывал свою страсть по‑особому: вставал на задние ноги, опираясь передними на дерево, копытами царапая его. В такие моменты он напоминал мне огромного дракона — очень высокий был, внушительный. Привезли его лет 15 назад из Узбекистана — он любил тепло, поэтому зимой хмурился и ворчал (мысленно, конечно): «Ну и холодина! Где мой узбекский курорт?»
Кстати, о ламах: эти создания — настоящие аристократы животного мира. Они родом из Южной Америки, но отлично адаптируются к разным условиям — главное, чтобы было достаточно пространства, травы и восхищённых взглядов. Ламы умны, наблюдательны и умеют выражать эмоции — от царственного спокойствия до «не подходи, я не в настроении». А ещё они могут плюнуть, если их сильно достать, — это их способ сказать: «Границы, люди, границы!»
Как‑то очень холодной, морозной зимой приболел он, лечили его всем посёлком — кто витаминки нёс, кто плед тёплый, кто анекдот рассказывал, чтобы поднять настроение. Но весной он уже качался, тряслась голова, похудел и много лежал, греясь на солнышке, набираясь сил. И вот уже два года, как нет с нами Яши. Мы все вспоминаем его до сих пор — проходя мимо парка с оленями, невольно ищем взглядом высокую фигуру с большими ушами и царственной осанкой. Нам его очень не хватает.
Яша, если где‑то там, в ламо‑раю, читаешь это — знай: ты был лучшим, самым харизматичным, самым плюющимся (в хорошем смысле), самым собаколюбивым и самым галантным ламой на свете. Спасибо за дружбу, частушки, уроки мудрости и эти трогательные проводы — ты научил нас, что настоящая вежливость не зависит от количества ног и наличия хвоста!
Если бы Яша мог сейчас прочитать эти строки, он бы, наверное, фыркнул и гордо отвернулся — но я‑то знаю, что в глубине души он бы растрогался.
А какие питомцы заставляли вас улыбаться, даже когда было грустно? Расскажите о них — пусть их история тоже останется в нашей памяти.