Лицо Империи
Золотой Град, сияющая столица Аурелии и неприступное сердце Империи, был памятником человеческому лицемерию. Издали, для уставшего путника, бредущего по тракту , он казался воплощением божественного Света: монументальные цитадели из белого камня, шпили соборов, пронзающие хмурые небеса, и величественные особняки имперской аристократии, утопающие во внутренних садах. Здесь, в центре медленно гниющей Империи, высшие сословия — такие надменные юнцы с гербовыми щитами — изо всех сил поддерживали хрупкую, пахнущую дорогими благовониями иллюзию нормальной жизни.
Но Кассиан знал другую сторону Золотого Града. Ту, что пряталась в глубоких, зловонных стоках, куда никогда не пробивались лучи солнца, заслоненные высокими стенами внутреннего города. Здесь не было благородных рыцарей и философских диспутов о природе Света и Искажений. Здесь правили сырость, голод и крысы размером с хорошую кошку. В этой клоаке человеческая жизнь не стоила даже медного гроша, а смерть от истощения или ножа в подворотне была настолько обыденным явлением, что трупы по утрам просто сбрасывали в канализационные каналы, чтобы не тратиться на погребальные костры.
Кассиан был вором. Не изящным взломщиком замков и не романтичным грабителем из бульварных легенд, а отчаявшимся, худым как скелет оборванцем, чья жизнь представляла собой бесконечную, изнуряющую борьбу за кусок черствого, покрытого плесенью хлеба.
Сегодня он рискнул подняться выше обычного, на границу Торгового Яруса. Его живот сводило судорогой — он не ел уже три дня, перебиваясь лишь грязной водой. В толпе, бурлящей между рядами с тканями и специями, Кассиан высмотрел свою цель: дородного купца, чьи пальцы были унизаны серебряными перстнями, а на поясе тяжело покачивался тугой кожаный кошель. Купец был слишком увлечен торгом, слишком уверен в безопасности.
Кассиан скользнул в толпу, словно бесплотная тень. Его огрубевшие, грязные пальцы привычным, выверенным движением потянулись к завязкам кошеля. Одно неуловимое движение обрезанного ножа, и тяжелый мешочек скользнул ему в ладонь. Сердце радостно екнуло — здесь хватит серебра, чтобы питаться целый месяц, а может, и купить нормальные кожаные сапоги вместо обмоток.
Он уже начал растворяться в толпе, когда его запястье сжала рука, закованная в толстую, сталь. Хватка была такой силы, что Кассиан услышал, как хрустнули его собственные кости.
— Стоять, — раздался холодный, лишенный всяких эмоций голос.
Кассиан поднял глаза и обмер. Перед ним возвышалась массивная фигура Брата Ордена Очищающего Пламени. Тяжелый доспех, поверх которого был наброшен белый плащ с символом Ордена, тяжелый взгляд из-под стального шлема, не выражающий ни гнева, ни презрения. Лишь холодный расчет. Орден не патрулировал рынки, они искали еретиков и скрытых одаренных, но сегодня Кассиану просто дьявольски не повезло пересечься с ними.
Удар в лицо закованной в латную рукавицу рукой, мгновенно погрузив мир в спасительную темноту.
Суда в привычном понимании не было. В Империи, ведущей бесконечную войну на истощение, имена и судьбы стирались в пыль ради выживания государства. В подвале, куда Кассиана бросили, пахло сыростью, плесенью и запекшейся кровью.
Уставший чиновник в серой мантии, даже не подняв глаз от пергамента, монотонно зачитал приговор Кассиану.
— Преступление: воровство в границах столицы. В соответствии с законом, вы лишаетесь статуса гражданина.
Чиновник обмакнул перо в чернильницу и размашисто поставил печать:
— Вы отправляетесь по Южному Тракту. Место назначения — Степной рубеж, провинция Планария. Будете сдерживать Зеленый прилив, следующий!
Слова чиновника звучали как смертный приговор. Планария. Юг. До Кассиана доходили жуткие слухи об этих местах. Юг был выжженной солнцем сковородкой. Бескрайние, ровные степи, где Империя выстроила свои последние рубежи обороны. И на эти рубежи непрерывным, ревущим потоком перла первобытная, не поддающаяся описанию угроза — Зеленый прилив.
Переход длился около месяца. Сотни скованных цепями смертников гнали на юг. Они миновали зеленые поля Аграрии, прошли через укрепленные аванпосты Беллоны, где регулярная армия провожала их презрительными взглядами. Затем ландшафт сменилась абсолютно ровным, уходящим за горизонт океаном ковыля и выжженной земли. Это и была Планария. Здесь солнце не грело, оно безжалостно выжигало все живое, а сухой ветер нес в себе привкус пыли.
Штрафной лагерь представлял собой нагромождение грубых деревянных частоколов и глубоких рвов, вырытых прямо в твердой, как камень, степной земле. Когда заключённые прибыли, их встретил центурион регулярной пехоты — смуглый южанин с лицом, покрытым шрамами.
— Слушайте меня! — рявкнул он, расхаживая перед изможденными, шатающимися от слабости узниками. — Здесь нет золота, нет пощады и нет возврата. Впереди — только Зеленый прилив. Вы получите оружие. Ваша задача — стоять в первой линии и умирать так, чтобы вторая линия успела приготовиться. Кто побежит — того я лично вздерну на ближайшем столбе. Хотя здесь и столбов-то нет, так что просто перережу глотку.
Кассиану швырнули в руки грубо сработанный тяжелый палаш с плохо отбалансированным лезвием, деревянный щит и тонкий штампованный нагрудник — из дешевого железа, выкованный где-то в недрах Феррарии. Доспех был скорее иллюзией защиты, чем реальной преградой для вражеского оружия.
В Золотом Граде он воровал хлеб и прятался в тени, обманывая себя надеждой, что когда-нибудь сможет вырваться из нищеты. Там он был просто мусором под сапогами аристократов. Здесь, в этой выжженной дотла степи, под безжалостным солнцем Планарии, он был точно таким же мусором. Одноразовым щитом.
Империи было плевать на его жизнь. Богам, если они когда-либо существовали, было плевать на него. Но прямо сейчас, перехватывая рукоять меча и поднимаясь на ноги, Кассиан понял, что впервые в жизни ему самому не плевать. Он будет сражаться. Не за Империю, не за сияющие шпили Золотого Града и не за спасение людей. Он будет убивать каждую зеленую тварь, что приблизится к нему, просто ради того, чтобы сделать еще один вдох. Потому что в этом умирающем мире, в Эпоху пепла, единственное право, которое у тебя никто не может отнять, — это право цепляться за жизнь до последней капли крови.