Скорая помощь приехала к ним в Сысхем из райцентра сама. Диво дивное. Сережка догадался: это уж тетя Люба выхлопотала, продавщица с автолавки. А так-то вряд ли бы они поехали.
Сергей уже договорился – собирался бабушку везти завтра на иномарке. Хорошо хоть предоплату не отдал.
Бабушку его несколько месяцев назад постигло горе. Взобралась в доме на табурет сменить отжившую лампочку, а табурет кувырнулся. Она грохнулась правым боком об пол. Внук был в баньке, нашел бабушку лежащей на полу.
Отнялись у бабушки правые рука и нога. Жили б в городе, может и нашлись бы хорошие доктора. Но жили они в отдаленной деревне, до ближайшей больницы – километров пятнадцать, но завалены тогда были эти километры непролазным снегом.
В общем, запустили они лечение. Местная врачиха поохала, прописала обезболивающие и противовоспалительные, ими и спасалась бабушка Евгения.
Она ковыляла с двумя палками, надеялась, что рука и нога отойдут сами. С работы пришлось уволиться. Но рука повисла, а нога волочилась и тяжелела, как бревно. Однако, хозяйство Евгения упускать не желала. Поросенок, несколько овец, куры...
Хотя уж, большую часть тянул Сережка, внук.
Он и раньше тянул. Она гнала его со двора, ругала. Считала, что учится он плохо как раз оттого, что жизнь у мальчонки нелегкая.
Еще и работать вздумал. Работа его сама находила, ну, или он ее. Просто беда. То стадо пас, то косил для местных старух, то хлева чистил, дрова колол, картошку копал.
– Ба, да не ругайся ты!
– С ума не сходи, Сережка! Опять школу пропускаешь! Мне трубку брать стыдно, когда Ангелина твоя звонит. Стервец ты этакий! – ругаться Евгения не умела.
– Я выучу, – Сергей сдергивал с крючка куртку, начинал натягивать сапоги внук.
Евгения ковыляла к окну, открывала форточку.
– Ленк, а Ленк! – кричала туда, – Чтоб последний раз его звала! Ему ж учиться надо, сентябрь...
– Так я чего? Сам он... Ладно, поняла я. Уж прости, Жень.
Так и жили бы, если б не становилось Евгении хуже. Она храбрилась, при внуке не жаловалась, пила обезболивающие по три штуки. Но прячь недуг не прячь, а он вылезет. В конце зимы начала стонать она во сне.
– Бабуль! Бабуль, ты чего? – разбудил ее тринадцатилетний внук.
Евгения проснулась – простыня под ней мокрая от мук.
– Ох, сырая вся, – охнула, – Дай-ка простынь другую и рубаху, Сережк.
Он помог ей сменить белье. Замочил.
– Бабуль, в больницу надо.
– Так а ты как? Разве на Ольгу вон..., – Женя уж поняла, что не вылезет без врачей, давно об этом думала.
Только вот у внука, кроме нее – никого.
Дочка ее Зоя, такая славная и добрая, угорела. От водки все от проклятой. Пошла работать на станцию, схлестнулась там с мужичком – пьяницей. Он и споил. Сам – бугай, живой и здоровый, а Зойки уж нет. Угорели пьяные в его хате. Его откачали, а ее уж нашли мертвую.
А ведь такая бабенка была. Мать от нее никогда плохого слова не слышала. Тихая, скромная. Ошиблась вот только – принесла Сережку в восемнадцать. Поехала учиться в Шагонарский жилищно-бытовой техникум, но не доучилась. С последнего курса училища ушла из-за беременности своей.
– Мам, для себя рожу. Нету отца у него.
Прочерк – вместо отца в Сережкином свидетельстве, и отчество по деду – Владимирович.
Жаль Зою очень.
– Бабуль, в больницу надо, – просил уж Сергей.
– Так а ты как? Разве на Ольгу вон...
– Я и сам.
– Сам. Ох, знаю, что сам..., – вздыхала Евгения и не сомневалась.
Оставь его, так и справится. Всё может малец. И приготовить, и убрать, и по хозяйству. И постирает сам, и заштопает. Недавно жилетку меховую сам себе сшил. Да какую – кожей край отделан. Руки золотые у парня. Не гляди, что лет мало.
Евгения вздохнула тяжело, спустила здоровой рукой больную ногу, села. Совсем плохо, показала внуку подушку, тот подложил ей под спину.
– Лежала бы, баб.
Но Женя решила, что пришла пора сказать внуку главное. Не иначе как, конец ее близок. А ему куда? Не в детдом ведь.
– Сережка, одеяло там красное достань. Старенькое такое, детское. Во-он, на антресолях.
В том одеяле прятала Евгения письма. Старая переписка ее с отцом Сережки. Нашла она тогда виновника беременности дочери. Молодой преподаватель с техникума.
Не хотелось Сергею показывать, отбрехивался тот от сына, как мог. Один раз денег прислал, и больше Женя ему не писала. Даже когда Зоя померла, не сообщила. Решила – забыл уж, а она сама вырастит внука. Не старая ведь. Успеет на ноги поставить. Не писал и он.
А когда случилась с ней беда, вспомнила, опять написала. Да только не ответил он. Тогда поехала она к знакомой в Шагонар, начали искать по интернету. У них-то в деревне интернета не было, не ловил. Внучка знакомой очень помогла. Нашли быстро – он уже в Воронеже живет, ИП какое-то имеет. Потому быстро и нашли. Даже телефон имелся.
По этому телефону Евгения и позвонила.
– Рехнулись совсем. Какой сын? – бросил трубку.
Растерялась Евгения, расплакалась прямо там, у знакомой. А домой ехала – вдруг звонок. Вопросы задавал. Видать, проснулась совесть.
Эти подробности Сережке знать было не обязательно. Но о том, что есть у него отец, знать должен. Отцу он был не нужен – своя семья, дети. Но опеку оформить тот соглашался. Спрашивал, как учится Сергей. Соврала, сказала – хорошо. Обещал помочь с определением его в кадетку. Там сирот берут вне очереди, по льготе, а у него, дескать, там друг работает.
– Коли чего со мной, так знай, Сереж. Чего в детдом-то тебе? Лучше уж в кадетку эту? Он поможет. Хоть и там нелегко, поди, – вздыхала Евгения.
Сергей в ту ночь не спал, до утра читал и перечитывал письма, хмурился. Не дурак, понимал, что отцу не нужен.
– Не поеду я к нему. Пошел он в баню! – прятал красные глаза от бабушки утром.
Вышел во двор. Мир с благостным равнодушием смотрел на него, лил дождем. Сережка стоял на крыльце под крышей, подняв лицо к небу, и думал, что эта пелена дождя разделяет его детство со взрослостью. Он уж давно осознал, что отвечает за бабушку. И это совсем не тяготило, наоборот – уверяло в том, что он свободен и самостоятелен. Но тогда он играл в самостоятельность, а теперь вот стал таким и вправду.
Он отвечает за бабушку. Только он.
Он спустился во двор, накормил скотину, приготовил для бабушки завтрак, заставил поесть, поел и сам. Помог ей дойти до туалета.
– В больницу едем. С машиной решу.
– Сереж, обещай, что, коли че, помощью отца воспользуешься.
– Обещаю. Но ты поправишься. Вернешься из больницы, заживем, как прежде. Ездить туда часто не смогу, ба, знаешь ведь. Но я тебя никогда не оставлю. Поживем еще с тобой. Работать буду.
– Будешь - будешь. Разве я сомневалась когда в тебе? Ты только учись, не забывай, а то ведь соврала я отцу-то.
Скорая помощь приехала к ним в Сысхем из райцентра. Диво дивное. Сережка догадался: это уж тетя Люба выхлопотала, продавщица с автолавки. А так-то вряд ли бы они поехали.
Он поехал вместе с бабушкой, обратно вернулся на попутках.
Страха, что остался один, совсем не испытывал. Один только страх – страх за бабушку.
***
***
Мрачнейший из всех мрачных подростков громко хлопнул дверью.
Наталья вздохнула, прикрыла накрашенные уже глаза, положила пальцы на лоб. Плакать не стоит, тушь потечет ... Да и зачем? Пора уж смириться, привыкнуть к этой мрачности, к этому утреннему протесту сына.
– Когда сгорит эта чертова школа! – ежедневный утренний лозунг Льва.
Наталья сначала ругалась, протестовала, убеждала, что так говорить и даже думать нельзя, а теперь просто отшучивалась:
– Когда рак на горе свистнет.
Сегодня вообще ничего не говорил. Спросила, не записать ли к Шамире на стрижку, отмахнулся. Зарос весь, ходит без шапки, сопит носом.
За шапку ругала, получила отпор:
– Ну и сдохну. Кому нужна такая жизнь?
– Какая? – так, ради интереса спросила, не сдержалась опять.
– Долбанная и зашкварная! – был ответ.
Просить уточнить не стала. Понятно же. Их жизнь никчемная, по мнению сына, и это аксиома. Необъяснимая, не требующая доказательств, неопровержимая. Надо было просто принять.
А все попытки опровергнуть это – пройденный для Натальи этап. Понять сына пыталась год назад, когда все это началось.
Все было: и убеждала, и молила, и плакала, и говорила с учителями, искала – кто обижает сына в школе, даже к психологу один раз удалось отвести. Вспоминать не хочется ...
Поняла одно – чем больше она истерит по поводу его состояния, чем больше внушает и поучает, чем сильнее пытается доказать ему, что все у них нормально, тем больше он отстраняется от нее, замыкается в себе и утверждается в обратном.
Было время – домой не вернулся. Хорошо хоть выяснила – у Темки ночует. Вера позвонила потихоньку, мать Темы.
Наталья заглянула к нему в комнату.
На столе и около - творческий срач. В комнату страшно зайти. Хочется выкинуть все. Но нельзя – вмешательство в личное пространство, психанет. Сказал, что многие великие жили в хаосе. Эйнштейн, например.
Наталья пыталась найти в сыне черты великого Эйнштейна. И в последнее время находила –прическа.
Ладно. Понятно все – пубертат. Вернуть бы сыну его пять лет. Добрый, спокойный, одаренный рос мальчик. Даже капризов не было. Хоть бы раз в магазине что-нибудь потребовал – никогда. Идеальным ребенком рос.
Она уже перелопатила кучу литературы, обдумала все свои ошибки, какие могла допустить в воспитании. Она – педагог по специальности, сотрудник областного отдела образования. Но ответы и вопросы шли по кругу.
Вывод сделала один – таково его взросление. У кого-то проходит оно легко, а у кого-то вот так, или еще сложнее. И это никак не зависит от факторов воспитания. Тут другое.
Один хороший психолог ей сказал, что в обществе нашем социальная зрелость не совпадает с физиологической. Физиологическая зрелость никуда не делась, она наступает в 12−14 лет, а до социальной у нас еще далеко. И ждем мы от детей подчинения, запрещая им отделение от матери, таскаем по психологам, когда "заплывают они за буйки".
А им НАДО заплывать.
Ну, надо так надо...
Наталья собралась, сунула в сумку необходимое, глянула в зеркало.
Хороший у нее возраст – к сорока. Казалось, наступал момент, когда пора окончательно определиться со своим возрастом и придерживаться его уже до конца. Все нормально, жизнь катится потихоньку.
Вот только Лёвка... И чего ему не хватает?
Она уж и не суется в мелочи, разрешает принимать решения самому. А он все равно не доволен. Ну, ладно, не доволен, так ведь проблемы опять. С математичкой конфликт, с Вовкой Закурдаевым подрался уж не впервой. Хорошо хоть у того родители адекватные. Но нервы уже у всех на пределе. А тут еще жалоба. И от кого? От тренера, которого боготворил: грубит, психует на замечания, работает на тренировках хреново. А у них соревнование скоро.
Разговор ничего не дал.
– Надоел этот футбол. Брошу.
И вот как тут не давить? Как? Седьмой год занимается, столько отдано спорту этому, и "здрасьте".
Ясно, Наталья начала внушающий монолог, а сын собрался и ушел из дома до вечера. Такая манера.
***
Она уже подъезжала к зданию отдела образования – месту работы, когда зазвенел в сумке телефон.
– Наташ, выручай. С Наидой я договорилась, – звонила Светлана, подруга и коллега.
Наида Андреевна – их начальница.
– Я должна в аэропорту сегодня мальчика встретить с сотрудницей. Из Тывы летят они через Москву. Наташ, ну, выручай. У меня у Гальки собеседование в нотариальной, мне Ксюху некуда девать. Ну, куда я с ней?
***