Клиент всегда прав
Он позвонил в семь утра.
Мужской голос, бархатный, с легкой хрипотцой, тот самый, который женщины называют «опасным». Представился Максимом. Сказал, что ему дали номер друзья, которые остались довольны сотрудничеством.
— Уточните, господин Максим, с кем именно вы сотрудничали? — спросила я, лениво перекатывая вишневую косточку во рту. Черешня была испанской, июньской, очень сочной.
— С теми, кто теперь живут в студиях и ездят на метро, — ответил он.
Я улыбнулась. Вежливый. Играет по правилам.
— Где встречаемся?
— «Астория». Люкс 714. Вечером. Пришлите фото, чтобы я знал, кого буду ждать.
Он сбросил вызов, даже не спросив моего имени. Не «как вас зовут, красавица?», не «а вы та самая, про которую говорят?». Только факты: адрес, время, дресс-код.
Мне это не понравилось.
Наруто тяжело вздохнула и потерлась носом о мое бедро. Я погладила кошку по бархатистой спине и набрала Ефимыча.
— Седьмой заказ за эту неделю, — сказала я без приветствия. — Проверь клиента. Максим. «Астория». Люкс 714.
— Работаю, — проскрипел Ефимыч на том конце. — Через час отчитаюсь.
Я откинулась на подушки. За окном пентхауса просыпался город. Серый, промозглый, чужой. Лондон я не любила. Слишком чопорные лица в метро, слишком дорогой эспрессо, слишком много дождя. Но моя контора базировалась здесь уже пять лет, и выбирать не приходилось.
Кофе я пила из фарфоровой чашки ручной работы, купленной в Праге. Бывшим. Он тогда был шестым по счету и хотел жениться. Подарил чашку на третьем свидании — «чтобы ты помнила, что есть вещи, которые нельзя сломать». Через две недели он подписал договор займа под залог своей галереи. Еще через месяц галерея отошла моим работодателям.
Чашка осталась.
Ефимыч перезвонил через сорок минут.
— Максим Викторович Андреев, тридцать четыре года, не женат. Сын Виктора Андреева, того самого. — Он сделал паузу. — Папаша свой бизнес потерял три месяца назад. Долг перед нашими восемь миллионов фунтов. Сын пытался расплатиться. Продал квартиру в Москве, машины, но до полной суммы еще далеко. Сейчас живет в Лондоне. Официально безработный. Снимает тот самый люкс в «Астории» последний месяц. Видимо, проживает последние.
— Значит, цель папаша? — уточнила я. — Сын просто наживка?
— Нет, — голос Ефимыча стал жестче. — Сын должник. Он поручился по кредиту отца. Лично. Теперь отец в бегах, а Максим отвечает всем, чем владеет. А владеет он теперь только репутацией. И по ней, детка, нам и нужно ударить.
Я отставила чашку.
— Объясни.
— Андреев-младший воспитанный мальчик, из хорошей семьи. Учился в Сорбонне, работал в фонде «Искусство детям», никогда не был замечен в скандалах. Его главный актив — имя. Если мы сделаем так, что он упадет в грязь лицом, инвесторы, которые ждут от него стартапа, отвернутся. А без инвестиций он просто труп. — Ефимыч кашлянул. — Но есть нюанс. Он знает, кто ты.
— Откуда?
— Наш бывший клиент Панкратов, которого ты “уделала” в прошлом году, дружил с его отцом. Вероятно, предупредил. Так что готовься: тебя встретят в бронежилете.
Я выключила телефон и посмотрела на свое отражение в темном окне.
Тридцать один год. Золотистые волосы до пояса, скулы, которые рисуют пластические хирурги в Нельзяграме как эталон, и глаза цвета морской волны. Всё это досталось от матери-эстонки. Грудь третьего размера от клиники в Сеуле. Татуировка на левом бедре, маленькая пчела — подарок второй любви, которая потом пыталась прыгнуть с моста, когда я ушла к его конкуренту.
Гулящая
Никто не знает, как меня зовут на самом деле.
Кличка «Гулящая» приклеилась десять лет назад, когда я только начинала в Московском Сити. Первый объект, какой-то нефтяной магнат с кривыми зубами и запахом перегара, раскинул руки в джакузи и спросил: «И давно ты такая гулящая?». Я тогда не ответила. Молча стягивала с него «ролекс» пока он храпел.
Теперь «Гулящая» значила совсем другое. Это был бренд. Это была цена: от ста тысяч фунтов за выход. Это было обещание: после меня у тебя ничего не останется, кроме воспоминаний.
Я выбрала платье от «Валентино». Красный цвет, длиной в пол, с разрезом до бедра, то самое бедро, где пчела. Туфли на пятнадцати сантиметрах. Нижнее белье фирменное, кружевное, цвета слоновой кости.
И ни одного украшения.
Драгоценности мужчины носят сами. На себе. А я их только забираю.
Выйдя из лифта на седьмом этаже, я заметила странную вещь: коридор был пуст. Ни горничных с тележками, ни соседей. Только тихий гул кондиционера и запах дорогого табака. Редкий сорт, который курят те, кто читал Бодлера в оригинале.
Я постучала в 714.
Дверь открылась сразу.
Максим Андреев оказался не красивым. Он оказался неотразимым. Тонкая, почти болезненная разница, которую женщины чувствуют инстинктивно. Красивого можно раздеть, загипнотизировать, забыть. Неотразимого — нет. Неотразимый сам смотрит в душу, пока ты снимаешь платье.
— Проходите, — сказал он, отступая в полумрак номера. — Я заказал устриц. И шампанское.
— «Дом Периньон», надеюсь? — я шагнула внутрь, чувствуя под ногами мягкий ворс ковра.
— «Крюг», — поправил он. — Розовый. 2002 года. Я не экономлю на последнем вечере.
Я остановилась посередине гостиной и медленно повернулась к нему лицом.
— Последнем? Вы собираетесь умереть, Максим Викторович?
Он улыбнулся. В полумраке улыбка выглядела почти искренней.
— Нет. Я собираюсь влюбиться.
Игра без правил
Я рассмеялась.
Не наигранно, по-настоящему. Давно я не слышала от клиента ничего настолько... поэтичного. Обычно мужчины говорили о деньгах, власти, страхах. Или молча расстегивали ширинку. Но чтобы «я собираюсь влюбиться», такое в моем репертуаре случалось раз в год. И каждый раз заканчивалось одинаково.
Банкротством.
— Вы смеетесь, — заметил Максим, не обижаясь. — Это хорошо. Я люблю женщин, которые умеют смеяться над мужчинами.
— Я смеюсь над вашей самоуверенностью, — ответила я, подходя к столу, где на серебряном блюде лежали устрицы, истекающие соком, а рядом вздымалось шампанское в ведерке со льдом. — Вы знаете, кто я. Вы знаете, чем я занимаюсь. Вы знаете, что после меня у вас не останется ничего. И вы приглашаете меня в свой номер, заказываете устриц и говорите о любви?
Я обернулась.
Он стоял у окна, подсвеченный неоном лондонской набережной. Темные волосы немного длиннее, чем диктует этикет. Серая водолазка с высоким воротом. Без часов. Без кольца. Без обручалки.
— Да, — просто сказал он. — Именно поэтому. Потому что после вас у меня не останется ничего. Так почему бы не получить удовольствие?
— Вы ошибаетесь, — я взяла бокал, сделала маленький глоток. «Крюг» действительно был хорош. То есть он тратил последние деньги на шампанское для женщины, которая его разорит. Это было или безумие, или гениальность. — Я приношу не удовольствие. Я приношу потерю. Вы запомните меня как ту, кто забрал вашу квартиру, вашу машину, вашу компанию и последние надежды.
Он приблизился. Медленно, спокойно.Как хищник, который не торопится, потому что уверен в добыче.
— А вы запомните меня, — сказал он, останавливаясь в полуметре, — как того, кто не заплатил.
Это было странное заявление. Мои клиенты всегда платили. В прямом смысле мои услуги оплачивались авансом моими работодателями, а потом должники «отдавали» с процентами. В переносном — они расплачивались своей жизнью, репутацией, семьей.
Никто не уходил сухим.
— Интересно, — я поставила бокал и подалась вперед, сокращая расстояние. Теперь между нами было пятнадцать сантиметров. Я чувствовала запах его одеколона. Цитрус, кожа, что-то горькое, похожее на полынь. — Вы собрались убить меня, Максим Викторович?
— Нет. — Он поднял руку и очень осторожно, почти невесомо, заправил прядь моих волос за ухо. — Я собрался вас полюбить.
Его пальцы задержались на моей щеке на секунду дольше, чем нужно для простого жеста.
По моему телу пробежала дрожь.
Я профессионально подавила ее.
— Глупо, — сказала я, отстраняясь. — Любовь — это то, чем я торгую. Вы не можете купить товар у продавца и подарить его обратно.
— А я и не дарю, — улыбнулся Максим. — Я конкурирую.
Максим
Мы сели за стол. Он открывал устрицы ловко, по-французски, сбрызгивая лимоном и подавая на серебряной вилке. Я ела. Я почти никогда не ела при клиентах. Это расслабляет, притупляет бдительность, заставляет выглядеть человечнее. Но здесь, в этом странном номере, с этим странным мужчиной, я вдруг захотела устриц.
Он рассказывал о себе. Не о деньгах, не о долге отца, не о банкротстве. О себе настоящем.
— Мать умерла, когда мне было двенадцать. Отец женился через полгода. Мачеха меня ненавидела. В восемнадцать я уехал в Париж. Стипендия, знаете ли… Думал, стану художником.
— Не стали? — спросила я, жуя устрицу.
— Стал. Но продал первую картину за пятьдесят евро и понял, что с голодухи начну писать обнаженную натуру за еду. Ушел в бизнес.
Он говорил, а я слушала. По-настоящему слушала. Не сканировала на предмет слабостей, не выискивала болевые точки для удара. Просто слушала.
Это было опасно.
Я никогда не слушала клиентов.
Когда шампанское опустилось до половины, он вдруг замолчал и посмотрел на меня. Странно, как смотрят на картину в музее, когда хотят понять, почему она шедевр.
— А вас как зовут? — спросил он. — Не «Гулящая». Не «милочка». Не «детка». Настоящее имя.
Я могла солгать. Я всегда лгала. Марина, Катя, Анна, сотни имен, которые я примеряла, как платья и снимала, когда заканчивался контракт.
— Зачем вам? — спросила я.
— Чтобы знать, кого мне любить.
Повисла тишина. В ней гудели трубы отопления, плескалась вода в Темзе за окном, билось мое сердце. Быстрее, чем положено по инструкции.
— Алиса, — сказала я.
И сразу же пожалела.
Потому что это было правдой.
Ночь прошла не так, как я планировала
Я планировала соблазнить, запутать, вытянуть его на эмоциональные траты: поездку в Париж, бриллианты, кредитки на шопинг. Каждый фунт, потраченный на меня, был бы шагом к его банкротству.
Но вместо этого мы говорили. До трех ночи. О книгах, о которых я никому не рассказывала. Набоков, Цветаева, странное пристрастие к детективам Агаты Кристи. О страхах. Я сказала, что боюсь лифтов. Он сказал, что боится быть забытым. Это была правда. Я это видела по его глазам.
О музыке. Он включил джаз. Я танцевала босиком на ковре в красном платье, а он сидел в кресле и смотрел.
Не как клиент.
Как человек.
В четыре утра он сказал:
— Ложись спать. На кровати. Я на диване.
Я удивилась.
— Вы серьезно? Заплатить за люкс и спать отдельно?
— Я заплатил не за люкс. Я заплатил за вечер, — ответил он, укрываясь пледом. — И он того стоил.
Я легла в огромную кровать с прохладными простынями и запахом его табака на подушке. Заснула почти сразу. Без снотворного, без привычного тревожного кружения мыслей.
Мне приснился отец.
Которого я не видела двадцать лет.
Утром я ушла до того, как он проснулся
Написала на зеркале помадой: «Спасибо за вечер. Счет выставлю позже».
Но счет не выставила.
И когда Ефимыч позвонил в девять утра с вопросом «Ну как, берем за одно место?», я ответила:
— Он не тот, за кого вы его принимаете.
— Алиса, — голос Ефимыча стал металлическим. — У нас контракт.
— Я знаю. — Я сжимала телефон так, что хрустел пластик. — Дай мне неделю.
— Зачем?
— Я сама разберусь.
Я сбросила вызов. Подошла к окну своего пентхауса. Посмотрела на серое лондонское утро. Шел дождь.
Я смотрела в зеркало в ванной и понимала, что Максим Андреев сделал то, чего не удавалось никому за десять лет.
Он заставил меня почувствовать себя женщиной.
А не инструментом.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…
Дорогие мои читатели! Очень рада видеть вас вновь на моем канале. Спасибо за лайки и комментарии. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации.