— Мемуары папы Дяди Фёдора. Или: как я стал спонсором деревенского цирка.
Я, граждане, папа. Человек простой. Работаю на заводе. То есть раньше работал, пока не уволился, потому что начальник сказал: «Ты, Иванов, всё время в отъездах, у тебя сын в деревне живёт с котом». А я ему: «А вы бы попробовали мою жену переубедить». Не переубедил. Вот так я стал безработным, но с правом писать мемуары. Спасибо хоть на этом.
Всё началось с кота. Полосатого бандита, который разговаривал и требовал регистрацию. Жена моя, Римма, кричала: «Выкинь его!» А я думал: «Кот говорит — это ж уникально. Может, по телевизору покажут, дадут денег». Не дали. Потому что кот оказался жуликом. Он потребовал процент с моего заработка за то, что не будет курить в квартире. Я согласился. Это была моя главная ошибка.
Потом сын сбежал. Оставил записку. Я прочитал, говорю Римме: «Ну, хоть "котлеты не жарьте" не написал. Уже легче». А она собрала сумку, схватила меня за рукав, и мы поехали в эту Простоквашино. Дорога, скажу я вам, убила мою «Волгу». Там асфальт кончился за полкилометра до таблички. Дальше — грязь, коровы, и запах свободы, который оказался запахом навоза.
Приезжаем. Вижу: изба, на крыльце кот курит, пёс с фотоаппаратом бегает за курицей, сын мой в резиновых сапогах гоняет мяч с галчонком. И почтальон. Печкин. Стоит у калитки, руку держит козырьком — а козырька нет, потому что кепка дырявая. И говорит: «Предъявите документы». Римма ему: «Мы родители, пустите к сыну». А он: «Нет, сначала документы, потом сын». Я достал паспорт. Он посмотрел, понюхал, сказал: «Недействителен, потому что фотография не улыбается». Фотография, Карл! У меня лицо потерпевшего на всех снимках, какой там улыбаться.
Тогда Римма пошла на хитрость. Спросила: «Что вам нужно, Печкин, чтобы мы увидели ребёнка?» А он: «Бескозырку. Морскую. С ленточками. Я всегда мечтал быть капитаном дальнего плаванья». Я сказал: «Слушай, ты на велосипеде ездишь, у тебя колесо квадратное, какой капитан?» А он обиделся, закрыл калитку. Пришлось ехать в военторг. Купили бескозырку. Самую дешёвую, с надписью «Аврора», только буквы стёрлись. Печкин надел её на кепку, встал по стойке смирно и сказал: «Можете пройти». Сын нас обнял, кот скомандовал: «Накрывать на стол, гости приехали». Шарик накрыл. Принёс фотографию зайца вместо скатерти. Мы ели из одной миски.
Вечером, когда Римма уснула (она выпила молока от Мурки и отключилась), я вышел на крыльцо. Рядом присел Матроскин. И говорит: «Папаша, а вы знаете, что я мог бы сделать из вашей "Волги" бизнес? Продать на запчасти, вложить деньги в корову, получить сметану, продать сметану, купить новую "Волгу" и продать её снова». Я говорю: «А где в этой схеме счастье?» Кот затянулся, выпустил дым и сказал: «Счастье — это когда у тебя есть проценты. А всё остальное — это так, погода». Я тогда понял, что мой сын не просто в деревне. Он в академии финансового мошенничества под руководством полосатого Лекса Лютора.
Но что я мог сделать? Увезти его силой? Он бы сбежал опять. Жена бы меня убила. А тут — тихо, спокойно, корова мычит, галчонок матерится. Хуже, чем дома, но зато нет начальника. И я остался. Уволился с завода, продал «Волгу», купил велосипед — специально старый, чтобы не скрипеть громче Печкина. Теперь мы с ним соревнуемся, у кого колесо больше скрипит. У него, кстати, громче. Он выигрывает. И это справедливо — он тут главный по вредности. А я второй. Но тоже с бескозыркой. Подарил мне сын. С надписью «Спартак». Я не ропщу. Потому что, знаете, когда теряешь всё — обретаешь покой. Особенно если рядом нет жены с её коврами. Она, кстати, теперь приезжает раз в неделю. И мы с Печкиным встречаем её у калитки. Он смотрит на неё, как на посылку. А она смотрит на него, как на стихийное бедствие. И мы стоим втроём, и это, граждане, называется «семья». Страшная. Но моя. Всё. Конец. Подпись: папа, бывший заводчанин, ныне пенсионер по ранней вредности. И да — бескозырка у меня липовая. Но я её никому не отдам. Даже Печкину. Пусть завидует.