Витмер А.Н. Памяти Н.А. Римского-Корсакова: Воспоминания А. Н. Витмера // Нива. – 1912. – № 21. – С. 417–420.
Когда читаешь, с каким почтительным вниманием, с какою кропотливостью культурные люди Запада относятся к именам, которыми потомство в праве гордиться, до каких мелочей описаны городки и дома, например, Шекспира или Гёте, как упорно ищут сведений о детстве и родителях великих людей, и сравнишь это с нашим равнодушием к памяти закатившихся светил русскаго искусства, невольно начинаешь предаваться грустным размышлениям.
Сколько туристов, не исключая и русских, считает своею обязанностью, побывав в Англии, посетить родину и дом Шекспира, а многие ли были в Михайловском, еще меньше – в Болдине или на родине Лермонтова?
Благодаря случаю сделавшись владельцем дома, в котором родился Николай Андреевич, и несколько знакомый с его детством и родителями, считаю своею обязанностью подлиться моими скромными на этот счет сведениями, в надежде, что эти сведения, быть-может, принесут пользу будущему биографу нашего славнаго композитора и том лицам, которыя полюбопытствуют взглянуть на тот город, тот дом, где он родился, комнату, в которой жил ребенком, реку, в которой купался, сад, где резвился, послушать величественный звон колоколов древняго монастыря, впервые, быть-может, вдохнувший в душу чуткаго мальчика потребность тармовши и «звуков сладких и молитв».
____________
Городок, в котором родился Николай Андреевич Римский-Корсаков, – Тихвин, – по жизни совсем не отвечал своему скромному названию: Он стоял на Большом Ярославском тракте, по которому непрерывно мчались тройки, мало уступавшия по бойкости прославленным тройкам Петербурго-Московскаго шоссе. Села на Ярославском тракте были большия, дома двухэтажные, с обширными крытыми дворами. Крестьяне по тракту были сплошь ямщики и содержатели постоялых дворов и жили очень зажиточно. По этому тракту ездили, между прочим, все ссыльные в Сибирь, и все, что ехало в эту далекую и благодарную страну из Петербурга и обратно, останавливалось, конечно, в Тихвине.
С другой стороны, он был ключом Тихвинской водной системы, кратчайшей между Рыбинском и Петербургом и до улучшения Мариинской системы служившей главной артерией для движения не только грузов, но даже пассажиров на особых пассажирских лодках. Движение на этих лодках было, правда, «несколько» медленнее, чем сейчас: сейчас вас везёт железная дорога в 5 1/2 часов, тогда как на пассажирской лодке вы могли в Петербург, вниз по течению, доплыть в 6, редко в 5 суток, а обратно, вверх – не менее недели. И тем не менее тогдашние, никуда не спешившие, люди часто предпочитали этот способ передвижения, в высшей степени покойный и даже не лишенный поэзии, езде по ужасным летним дорогам, которыя также требовали около трех суток, хотя разстояние до Петербурга через Ладогу не превышала, летом 270 верст, а Николаевская железная дорога еще только предполагалась к постройке.
Сам я ребенком езжал на пассажирской лодке и до сих пор помню милое препровождение времени, когда лодка идет по реке, а сам бежишь по берегу, собирая цветы, ягоды и грибы.
Но эта тихая езда на лодках делала Тихвин городом совсем не тихим. Жили там, напротив, бойкой, широкой жизнью. Строились лодки, нагружались и перегружались суда, торговали в постоялых дворах и лавках. Все жители имели крупные заработки, жили бойко, весело, нарядно, и у всякаго почти мещанина была резвая лошадка-шведка, которыми тихвинцы щеголяли и в праздники. Ездили наперегонку по главным улицам города.
Пьянство, впрочем, было не в особенном фаворе, и тихвинцы занимались преимущественно чаем, котораго выпивали неимоверное количество, за что получили от бойких новгородцев прозвание «водохлебов».
Еще более бойкой жизнью жили, конечно, помещики. Судоходные и красивые реки Тихвинка и Сязь, при близком их разстоянии от Петербурга, послужили к водворению на них целаго ряда дворянских гнезд старинных фамилий, гордившихся записью своей в 6 книге древних дворянских родов. И если в 190 верстах от Петербурга решил поселиться в Грузине такой туз, как Аракчеев, то по берегам Сязи и Тихвинки, в 200–270 верстах от столицы, издавна поселились Апрелевы, Кобылины, Барановы, Шамшевы, Унковские, Путятины.
Все это жило широко, открыто, и еще в начале 60-х годов, в конце крепостного права и в начале выдачи выкупных свидетельств, шампанское лилось в Тихвин рекою. И я положительно не помню места, где бы выпивалось такое множество этого хорошаго вина. Даже в Гродненском гусарском полку, где я служил, его пили менее, хотя занимались этим делом вполне достаточно.
Проведение Николаевской железной дороги имело следствием запустение Большого Ярославскаго тракта, соединявшаго, как сказано, Петербург с Сибирью, а за прогрессивным улучшением Мариинской системы Тихвинская пала окончательно и стала, служить лишь для удовлетворения местных потребностей. Мещане, лишась заработков, обеднели; обеднели и купцы. В тому же времени и дворянство скушало свои выкупныя свидетельства, начало распродавать леса и бежать из усадеб с их великолепными кленами, липами и дубами. И усадьбы, и липы, и клены, и стол дубы, попав в руки купцов-л6еопромышленников, были безжалостно уничтожены.
Все затихло: затихли красивые берега Сязи и Тихвинки; затихли сонныя воды этих симпатичных рек; затих и спит доныне самый городок.
Но в годы рождения и детства Николая Андреевича Тихвин был именно таким, каким я его описал: живым, бойким, деятельным городом.
Я забыл упомянуть, что Тихвин быль также местом паломничества для всего севера России – пунктом, куда стекались массы народа, купечества и даже столичнаго дворянства на поклонение чудотворной иконе «Тихвинской Божьей Матери». Икона эта находится в Тихвинском первоклассном монастыре, прославившем себя успешной обороной против упорной осады шведов перед Столбовским миром (1618 г.) [1617 г. – прим. ред.]. Монастырь соприкасается непосредственно с городом, занимая огромную площадь в его восточной части. Он лежит на левом берегу Тихвинки, окружен старинной каменной стеной сажени в три высоты и низменным лугом впереди этой стены прикасается к главной городской улиц – «Богородицкой», тихвинскому Невскому проспекту.
По другую сторону реки, против самаго монастыря или, вернее – против монастырскаго луга, на возвышенном песчаном берегу стоит дом, в котором родился Николай Андреевич Римский-Корсаков. Впереди его – река и красивый вид на луг и монастырь, влево – так называемая полковая церковь, позади– сад, а за ним – поля, опять поля и далее лес, который еще недавно можно было назвать дремучим. И только с правой стороны стоить ряд домов по берегу реки.
И вот соседний дом много лет нанимали тетка и моя матушка, бывшия, как близкие соседи, особенно тетка и кузины (матушка для воспитания своих сыновей жила по зимам в Петербурге, а летом уезжала в усадьбу), частыми гостями семейства, Римских-Корсаковых.
Семья эта однако была не природные тихвинцы. Она переехала туда в 30-х годах, чуть ли не после польскаго возстания 1831 года. [Имение в Тихвинском крае с начала XVIII в., дом в Тихвине – с 1801 г., Римские-Корсаковы – дворяне Тихвинского уезда. – Прим. ред.] В Тихвине говорили по крайней мере, что старик Андрей Николаевич или Васильевич – хорошо не помню – Римский-Корсаков [Андрей Петрович. Родился в селе Никольском Тихвинского уезда в 1784 г. – Прим. ред.] был губернатором на Волыни или в Подолии [На Волыни. – Прим. ред.] и за «поблажку» полякам потерпел служебное крушение, после чего, едва ли не лишенный права жить в Петербурге, поселился в близком к нему городке, в котором и жил безвыездно.
Это был невысокаго роста, пожалуй, не красивый, всегда чисто одетый, с прекрасными манерами, всегда вежливый господин, которато все признавали за человека высокообразованнаго, очень умнаго и по тому времени –либеральнаго.
Он избегал близкато общения с местными дворянами, жил скромно и вел дружбу только с казначеем Александром Максимовичем Горностаевым, одним из членов тогдашней художественной семьи, [Его братья Алексей и Василий – петербургские архитекторы. – Прим. ред.] человеком, безспорно очень умным и образованным, котораго тихвинцы с гордостью (как природнаго тихвинца) ставили в этом отношении даже выше Андрея Николаевича.
Самого Андрея Николаевича, я помню, впрочем, довольно мало, во-первых, потому, что он не всегда выходил к гостям, особенно к нам – детям, и, во-вторых, умер довольно рано. Слабо помню также и маленькаго Нику.
Но зато образ матери его предо мною. Это была в полном смысле слова красавица, которая оставалась такою, несмотря на седые волосы, до 60-ти лет. Притом это была женщина, несомненно очень умная, образованная, воспитанная, тактичная – настоящая покорительница сердец от мала до велика. Она владела тайной очаровывать даже дам, и я хорошо помню отзывы о ней моей матушки и тетки, с гордостью разсказывавших, между прочим, о том, как приехал по какому-то случаю в Тихвин флигель-адъютант Государя, красавец Реад, влюбился по уши в Софью Васильевну, но за целый месяц самаго настойчиваго ухаживанья ничего не добился и «так с носом и отъехал.
Это был тот самый блестящий любимец Николая Павловича, – Реад, котораго Государь послал из Петербурга руководить боем на Черной речке (4 августа 1855 г.), благодаря которому бой был проигран, который сам пал в этом сражении, и про котораго известная солдатская песня Льва Николаевича Толстого товорит:
«Туды умнаго не надо,
Ты пошли туда Реада».
Своим музыкальным развитием, помимо природной даровитосли, Николай Андреевич несомненно был обязан матери своей, Софье Васильевне. Она сама была прекрасной музыкантшей и первой учительницей своего сына. И маленький Ника десяти лет играл уже так, что кузина моя, также хорошая музыкантша, ходившая часто к Софье Васильевне играть в четыре руки, возвращаясь от нея, почти постоянно с восторгом говорила об игре «маленькаго Ники».
Велико поэтому было мое удивление, когда я лет тридцать спустя, встретясь с Николаем Андреевичем в Ялте, после игры Блюменфельда, тогда еще 16-летняго юноши, попросил сыграть что-нибудь самого Николая Андреевича и услышал в ответ, что «я ведь совсем не играю». Композитор поглотил в нем виртуоза.
Софья Васильевна была также, повидимому, женщиной огромнаго характера и выдержки.
Так, например, Николай Андреевич в детстве страшно заикался, и Софья Васильевна, чтобы отучить его от этой неприятной привычки, заставляла говорить не иначе, как нараспев.
Это, разумеется, подавало повод к изощрению дешеваго остроумия над тем, что Ника не говорит, а поет; и настойчиво добиваться этой певучести речи для матери, конечно, было. не легко; но результат зато получился тот, что тому, кто не знал Николая Андреевича в детстве, не могло и в голову прийти, что это – бывший упорный заика.
Вот все, что я могу припомнить о родителях и детстве нашего знаменитаго композитора.
Считаю далеко не лишним сказать несколько слов и даже сделать описание дома, в котором он родился. Дом этот стоит на самом лучшем месте Тихвина: рядом с ним самый центр города, а между тем за ним идут уже поля. Сам он окружен тенистым и довольно большим садом: перед ним широкий красивый вид на реку, на монастырь и на простор зеленаго луга. Вся усадьба расположена на высоком песчанном берегу и никогда «не понимается» водой, под которой весною плавает иногда половина Тихвина.
Дом построен притом не на мещанский или купеческий лад самим отцом Николая Андреевича [Дедом. – Прим. ред.] и хотя не представляет собою больших палат, но все же может быть назван «барским домом», – барина небогатаго, но все же барина. Так его, этот дом, одноэтажный, с достаточно высокими потолками и просторными комнатами, и называли в Тихвине –«барским».
У Николая Андреевича быль брат, гораздо старше его, Воин Андреевич, пользовавшийся между моряками крупной репутацией, бывший директором Морского корпуса, человек очень умный и образованный, делавший крупную карьеру и умерший к общему сожалению слишком рано.
Когда Ника поступить в Морской корпус, а отец его скончался, то и Софья Васильевна переехала в Петербург, сколько помню, к старшему своему сыну, уже офицеру. Заброшенный дом пришел в запустение, и матушка моя (рожденная Баранова), имевшая большое родовое имение в 20 верстах от Тихвина, но по зимам жившая в городе, просила меня купить дом Корсаковых, благодаря своему местоположению составлявший давнюю мечту ея. Дом оказался собственностью наследников рано умершаго Воина Андреевича, но распоряжались им Софья Васильевна и Николай Андреевич.
Цену установили в два слова, но пришлось продавать при посредстве Дворянской опеки и при том, на основании разрешения Сената, с публичнаго торга.
Благодаря этому счастливому обстоятельству, в имеющейся у меня купчей крепости сохранилась опись дома, в котором родился Николай Андреевич, составленная 23 мая 1872 года, представляющая несомненно, в моих глазах по крайней мере, очень большую ценность, ибо опись произведена в то время, когда Николаю Андреевичу едва минуло 30 лет... Воть подлинная выпись из имеющейся у меня купчей, с сохранением ея орфографии:
«Дом этот продан Тихвинскою Дворянскою Опекою, по постановлению ея и на основами разрешения Правительствующаго Сената, в видах пользы наследникам умершаго Действительнаго Статскаго Советника, Воина Андреевича Римскаго-Корсакова. Продажа сего дома произведена по описи составленной 23 мая 1872 г. Членом дворянской Опеки Г. Апрелевым, из коей видно: 1) Дом одноэтажный с мезонином на каменном фундаменте, крытый железом, по лицевой стороне семь окон, к нему пристройка на том же каменном фундаменте, крытая тесом о четырех окнах, все вообще окна с деревянными ставнями из которых пять сломаны, в рамах многия стекла выбиты, длина дома и пристройка по лицевой стороне Богоявленской улицы одиннадцать с половиною сажень, в ширину шесть сажень, в доме и пристройке двенадцать жилых комнат, из них некоторые щекотурены, одна кладовая, печей две железных, две кафельных и три кирпичных, по задней стене шесть окон с рамами двухординарными ветхими, девятнадцать дверей, из коих четыре ординарных, а остальныя распашныя, в мезонине две комнаты, в каждой по окну с ординарной рамой, одна из них сломана и без стекол, три двери, одна распашная стеклянная на балкон со сломанной стеклянной рамой, в печах верхних крышек нет»...
Далее следует подробное описание: флигеля, погреба, конюшни, сарая для дров, «старой развалившейся постройки», бани, сада и огорода, представляющее мало интереса.
В этой описи фантазия ея составителя произвела Воина Андреевича Римскаго-Корсакова, старшаго брата Николая Андреевича, в действительные статские советники, тогда как он был адмиралом, и адмиралом очень известным не одному только флоту.
Купив дом, матушка постоянно жила в нем по зимам. В нем и скончалась.
Дом, поправленный и отделанный матушкой, стал вновь приходить в упадок и в 1910 году я предпринять его капитальный ремонт, при чем старался по возможности оставить дом в том виде, в каком застало его рождение Николая Андреевича.
Дом, как видно из описи, состоял из двух частей: основного дома и пристройки, крытой иначе чем дом – тесом, тогда как дом крыт был железом.
Хотя подвести дом с пристройкой под общую крышу, как это видно из фотографии, не составляло никаких затруднений и придало бы ему более красивый вид, но я на это не решился и даже покрытие пристройки оставил толевое, заменившее былой тес, тогда как основной дом крыт железом. Пристройка эта существовала, как я себя помню, более шестидесяти лет и, вероятна, была сделана вследствие появления на свет маленькаго Ники, родившагося лет пятнадцать спустя после старшаго брата, бывшаго уже кадетом Морского корпуса. С неожиданным появлением новаго человека пришлось поневоле несколько расширить помещение.
Обшивка дома, устарела, пришлось ее переманить, и здесь я позволил себе обшить дом не гладкими досками, как это было, а, со стороны улицы, покрасивее: с «калевкой», так называемой – «в рустик», но наличники на окнах, к счастью, хорошо сохранившиеся, оставил совершенно те же, точно также мезонин оставил совсем таким, как он был.
Внутри не сделано решительно никаких изменений.
Надворныя постройки были несколько раз перестраиваемы еще матушкой и, конечно, не сохранили того вида, в котором их застало детство нашего композитора.
Очень интересно было бы указать комнату, где родился композитор, и другую, которая служила ему в детстве.
Первою, вероятно, была та, в которую ведет дверь из передней налево. Она служила впоследствии спальней для моей матушки, в ней она умерла, и, сколько помню, говорила, что в этой же комнат спала и Софья Васильевна; здесь, вероятно, и родился Ника. Что же касается детской Ники, то почти наверное она помещалась в мезонине. Это личное мое воспоминание отвечает и привычке дворян первой половины прошлаго столетия устраивать детския в мезонинах.
Вот все, что считаю нужным сказать для тех путешественников, которые поинтересуются взглянуть на скромный дом, где родился крупный представитель и русскаго музыкальнаго творчества; взглянуть на монастырь, о который разбилась триста лет тому назад непобедимая тогда шведская сила; походить по монастырской крепостной стене, послушать музыкальный звон его колоколов; помолиться под сводами собора, каждая архитектурная линия, каждая икона котораго говорят о седой старине, о красоте, связанной со стариной.
Ведь все это находится от Петербурга в пяти лишь часах удобной езды по железной дороге.
