Для своего блога я беру интервью у самых разных людей. Чаще всего это бывшие ученые, исследователи или искатели дешевой славы, которые выдумывают всё на ходу. Но Михаил Григорьевич в эту категорию не вписывался от слова «совсем». Ему 68 лет. За плечами — тридцать лет работы инженером-топографом, суровые экспедиции от Кольского полуострова до Камчатки. У него цепкий взгляд человека, привыкшего смотреть в окуляр теодолита, крепкие руки с въевшейся мозолью от компаса и абсолютно трезвый, даже циничный ум.
Мы сидим на веранде его дачи под Звенигородом. Идет мелкий осенний дождь. На столе — самовар, сушки и крепкий черный чай. Если бы не тема нашего разговора, я бы подумал, что мы будем обсуждать секреты выращивания томатов или советскую геодезию.
— Михаил Григорьевич, когда вы впервые написали мне на почту, я, признаться, подумал, что это розыгрыш. Человек вашей профессии, материалист, ученый… и вдруг — трехметровые люди. Как вы сами к этому относитесь?
Михаил Григорьевич усмехнулся, медленно помешивая ложечкой чай. Звяканье металла о фарфор на мгновение стало единственным звуком на веранде.
— Я отношусь к этому как к факту моей биографии. Знаете, в чем беда нашего современного мышления? Мы уверены, что знаем о планете всё, потому что у нас есть спутниковые карты. Но карта — это не территория. Я вам могу нарисовать всё, что угодно имея сегодняшние технологии за плечами. И я знаю, сколько на них белых пятен, спрятанных под густой зеленой краской лесов. Это случилось в августе 1993 года. Горный Алтай, район Северо-Чуйского хребта. Я тогда отстал от своей группы. Банальная, глупая ситуация. Пошел проверить старую отметку, начался резкий буран — в горах погода меняется за двадцать минут, — и я заблудился.
— Горы, буран, стресс. Звучит как идеальный рецепт для кислородного голодания и галлюцинаций.
— Именно это мне и сказали врачи в Горно-Алтайске, когда спасатели нашли меня через трое суток, — кивнул пенсионер, ничуть не обидевшись. — Гипоксия, переохлаждение, истощение нервной системы. Я и сам так думал лет десять. Убедил себя в этом. Так было удобнее спать по ночам. Но галлюцинации обрывочны. Они как плохой сон. А то, что видел я, имело вес, запах и логику.
— Расскажите, как это произошло.
— На вторые сутки я окончательно выбился из сил. Ногу подвернул на осыпи. Спрятался под скальным козырьком, развел жалкий костерок из карликовой березки. Помню, сижу, смотрю на огонь и понимаю: всё, приехали. Михаил, тебе сорок лет, а ты умрешь здесь, под кустом. И вдруг я почувствовал… вибрацию. Не звук, а именно гул, идущий по земле. Я поднял голову. Из молочно-белого тумана, шагах в тридцати от меня, вышли двое.
Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, в пелену дождя за окном.
— Сначала я подумал, что это медведи, вставшие на задние лапы. Но они шли слишком плавно. Туман рассеялся. Это были люди. Мужчина и женщина. Только рост… я топограф, у меня глазомер профессиональный. Дерево рядом с ними было высотой около четырех метров. Они доставали ему до нижних веток. Около трех метров роста. Идеально пропорциональные.
— Как они выглядели? Одеты в шкуры? Как неандертальцы?
— Никаких шкур. И никаких звероподобных черт. В 2008 году, помните, академик Деревянко нашел в Денисовой пещере на Алтае останки нового вида людей? «Денисовцы». Ветвь человечества, которая развивалась параллельно с нами, сапиенсами, но потом якобы вымерла. Когда я читал об этом в журналах, меня мороз по коже пробирал. Потому что те, кого я видел, были… ну, скажем так, апогеем человеческой эволюции.
У них была кожа цвета старой меди, гладкая. Лица широкие, скуластые, но удивительно спокойные. Одеты они были в нечто похожее на длинные рубахи из плотного, похожего на войлок или лен материала, перетянутые плетеными поясами. Никакого оружия. Никаких рюкзаков.
— Вам было страшно?
— До одури. Я потянулся к поясу, где висел охотничий нож. Но мужчина просто посмотрел на меня. У него были глаза… знаете, нечеловеческие. Нет, зрачок, радужка — всё обычное. Но взгляд! Вы когда-нибудь смотрели в глаза тысячелетней секвойе? Вот такое чувство. В этом взгляде не было ни агрессии, ни страха. Там было колоссальное, тяжелое терпение. И мой страх просто выключили. Как рубильником.
— Они с вами заговорили? Вы сказали в письме, что состоялся «контакт».
Михаил Григорьевич вздохнул и потер виски.
— Они не открывали ртов. Но я их слышал. Вернее, понимал. Это не телепатия из фантастических фильмов, где в голове звучит чужой голос. Это обмен… мыслеобразами. Женщина опустилась на одно колено — грациозно, без тяжести гиганта, — и протянула руку к моему костру. В ее жесте был вопрос. «Зачем ты здесь, маленький человек? Зачем вы все бежите?». Повторюсь, это были не прям слова, но я понимал её одним лишь взглядом. Странное ощущение.
Я, взрослый мужик с высшим образованием, сидел и плакал. Потому что вместе с этим вопросом ко мне пришло понимание их мира.
— Какого мира?
— Они — не инопланетяне. Они местные, земные. Они живут здесь дольше, чем мы. Историки любят рассказывать про Николая Рериха, который искал на Алтае Беловодье — мистическую страну истинной справедливости. Я всегда смеялся над этим. Но эти существа… они пошли по другому пути развития. Мы, Homo Sapiens, пошли по пути ума и страха. Мы испугались холода — построили бетонные коробки. Испугались друг друга — выковали мечи и ядерные бомбы. Мы меняем мир под себя, потому что боимся его.
А они не испугались. Они слились с миром. У них нет городов, потому что им не от кого прятаться. У них нет машин, потому что им некуда спешить. Женщина “сказала” мне, что мы — ветвь, которая надломилась. Мы слишком быстро бежим, и потому не видим, как топчем собственные корни.
— Это звучит очень поэтично, Михаил Григорьевич. Но если они такие огромные и живут на Алтае, почему их никто не видит? Спутники, туристы, охотники? Как они умудрятся прятаться все эти годы от нас?
— А почему вы не видите суслика в степи, пока он сам не свистнет? — парировал он. — Алтай — это гигантская территория. Пещеры, распадки, непроходимая тайга. Они чувствуют человека за десятки километров. Они не прячутся от нас физически, они просто не пересекаются с нашими частотами. Мы для них — как шумные, суетливые насекомые. В тот день они подошли только потому, что я умирал. И потому что мой мозг из-за усталости, видимо, перешел в какой-то другой режим. Перестал фонить этой нашей городской паникой. Вероятно, есть у них какой-то защитный механизм или территория, на которую мы не можем попасть. Я не знаю, но они точно существуют!
— Чем закончилась встреча?
— Мужчина протянул руку. В его ладони, размером с хорошую лопату, лежал серый ком. Он кивнул, показывая, чтобы я это съел. По запаху было похоже на кедровую смолу и мед. Я откусил. Вкус горький, вяжущий. Дальше помню всё как в тумане. Ощутил невероятный жар в теле. Холод отступил. Я уснул прямо на камнях. А проснулся от лая поисковой собаки. Спасатели трясли меня за плечи. Мой костер давно потух, но я был горячий, как печка. Ни обморожений, ни воспаления легких.
— Вы пытались их искать потом?
— Зачем? — Михаил Григорьевич искренне удивился моему вопросу. — Чтобы привести туда экспедицию с камерами? Чтобы военные оцепили район? Нет. Я понял их послание. Я после того случая уволился из института. Купил эту дачу. Стал меньше говорить и больше слушать. Жена сначала думала, я с ума сошел в горах. А потом сказала, что я стал… нормальным. Настоящим. Лукавить не буду, все эти годы я жадно читал каждую заметку о гигантах, которых якобы видели на Алтае. И какие-то истории очень сильно резонировали с моей. Видимо, их видело много человек. Самое главное, что встреча с таким великаном меняет жизнь полностью! Одна женщина писала, как после встречи с ними бросила работу бухгалтера на скучной работе и занялась живописью, а позже какой-то богатый иностранец скупил почти все её картины, потому что видел эти образы в своих снах.
— Вы хотите сказать, что всё взаимосвязано и есть в этом мире что-то, что не поддается простому пониманию?
Он кивнул.
Мы долго сидели молча. Дождь барабанил по крыше веранды. Я смотрел на этого крепкого, спокойного старика и не мог понять, верю ли я в его гигантов. Может быть, в состоянии клинической смерти его подсознание выдало ему спасительный мираж в виде мудрых великанов. А смола, спасшая его от холода — лишь удачно найденный в бреду корень.
Но когда я уже собирал диктофон, Михаил Григорьевич вдруг сказал:
— Знаешь, какая мысль меня пугает больше всего? Не то, что они существуют. А то, что они — это мы. Те, кем мы могли бы стать, если бы однажды не решили, что мы умнее природы.
Я уезжал с дачи под вечер. Включил радио в машине, но тут же выключил. Из динамиков полились новости о конфликтах, курсах валют и скандалах. Шум суетливых насекомых. Впервые в жизни мне захотелось просто остановиться на обочине и послушать, как шумит лес.
Спасибо за внимание!