Серёжа однажды увидел, как мама лечит больного братика. Понял главное: надо бинт, градусник и чтоб лежал. С тех пор в доме не болел никто без лечения. Включая кота. Особенно кота. История про рыжего Василия, который за три недели стал мудрее всей семьи.
(забавная история)
Василий лежал под одеялком и смотрел в потолок. На голове у него был чепчик от большой куклы, на передних лапах – розовые рукавички из ясельной группы, а из-под одеяла торчал хвост в полосатом носке.
Под второй лапой покоился игрушечный градусник.
Кот не двигался. Не мяукал. Только один длинный ус, тот самый, который всегда был чуть длиннее другого, торчал из-под чепчика в сторону, как антенна.
***
Ольга шла на кухню за чаем. По дороге заглянула в детскую.
И остановилась.
Серёжа сидел рядом с котом на корточках и смотрел на него с таким видом, каким хороший врач смотрит на тяжёлого, но перспективного пациента. Маша стояла чуть поодаль и держала наготове моток бинта. На всякий случай.
Ольга открыла рот.
Закрыла.
Снова открыла.
Чай подождёт.
***
Всё началось месяц назад, когда приезжал двоюродный братик Коля и слёг с температурой.
Ольга помнит, как хлопотала над ним: градусник, малиновое варенье, тёплые носки, компресс на лоб. Серёжа наблюдал за всем этим с серьёзным лицом, как студент-медик на первой практике.
Коля уехал здоровым.
А в голове у Серёжи что-то щёлкнуло.
Через неделю заныл нос у самого Серёжи. Ольга принесла ему чай с мёдом, укутала в плед, дала выпить ложечку какого-то сладкого сиропа. Маша сидела рядом и смотрела. Точно так же, как до этого смотрел Серёжа.
Серёжа через пару дней выздоровел.
И через три дня Маша пришла к нему утром с бинтом и сообщила:
– Серёж, ты заболел.
– Я не заболел.
– Нет, заболел. Ложись.
– Маш, я не...
– Ложись, я сказала!
Серёжа лёг. Маша забинтовала ему голову, надела на ноги шерстяные носки, накрыла одеялом и подсунула под руку градусник. Потом посмотрела на дело рук своих и осталась довольна.
Серёжа пролежал двадцать минут, потому что так было сказано.
Потом встал и пошёл завтракать.
А примерно через час они оба посмотрели на Василия.
***
Кот в тот первый раз не согласился.
Совсем.
Вообще.
Василий был рыжим, крупным котом пяти лет от роду с характером, который в другой жизни сделал бы из него неплохого прораба. Он не любил, когда его трогали без предупреждения, не любил, когда на него смотрели слишком долго, и категорически не принимал любые манипуляции с ушами.
Серёжа взял бинт.
Маша достала чепчик.
Василий посмотрел на них. Встал. Обошёл обоих. Сел в угол и отвернулся к стене с видом человека, который выше всего этого.
– Вась, ты заболел, – сказал Серёжа.
Василий не ответил.
– Надо лечиться, – добавила Маша.
Кот дёрнул хвостом. Это означало многое, и ничего хорошего в этом не было.
Следующие сорок минут Ольга слышала из кухни сложный звуковой ряд: детские голоса, переговоры, уговоры, звук передвигаемого стула, что-то упало, снова голоса, краткий, но выразительный кошачий комментарий, потом тишина.
Потом Серёжа появился на кухне с царапиной на запястье и сообщил:
– Мам, Василий не хочет лечиться. Он брыкается.
– Значит, он здоров, – сказала Ольга.
Серёжа подумал.
– Нет. Он просто боится. Это нормально. Коля тоже боялся.
И ушёл обратно.
***
Вторая операция состоялась через три дня
К этому моменту Серёжа провёл, судя по всему, серьёзную подготовку. Ольга не знала деталей, но кот к вечеру был обнаружен в детской с частично забинтованным хвостом и носком на задней левой лапе. На правой носка не было: то ли не успели, то ли Василий всё-таки отстоял.
Кот сидел посреди комнаты и смотрел на свою лапу в носке. Долго. Внимательно.
Потом поднял взгляд на детей.
Потом снова на лапу.
– Вась, у тебя ноги замёрзли. Я видел, как ты на холодном полу сидел, – объяснил Серёжа.
Василий смотрел на него секунд десять. Без злобы. Без угрозы. Как смотрит умный и уставший человек на что-то, что изменить уже невозможно.
Встал. Прошёл к дивану. Лёг.
Носок не снял.
***
Сегодняшняя процедура началась в половину пятого
Ольга была на кухне, чистила картошку. Дети ушли в детскую, и какое-то время было тихо. Потом послышался деловитый шёпот, шорох, звук выдвигаемого ящика.
Потом ничего.
Потом Маша сказала:
– Серёж, одеяло поправь.
И снова тишина.
Когда Ольга заглянула, картина была уже завершена.
Василий лежал ровно посередине детской кроватки, старой, которую давно убрали с глаз долой, а в интернете выложили объявление о продаже (кроватки, не кота).
Голова кота была замотана бинтом. Поверх бинта сидел чепчик от куклы Барби, ярко-розовый, с маленьким бантиком над правым ухом. Передние лапы покоились в рукавичках из ясельной группы.
На задних лапах были носки. На одной – в полоску, на другой – в горошек, потому что пара куда-то пропала. Под левую переднюю лапу аккуратно подсунули игрушечный градусник.
Поверх всего этого лежало одеяло из кукольного набора. Маленькое, в цветочек. Оно закрывало ровно половину Василия. Остальная половина торчала наружу с полным достоинством.
Серёжа поправил одеяло.
– Надо, чтобы тепло было, – пояснил он, не оглядываясь.
Кот лежал тихо. Смотрел в потолок. Из-под чепчика торчал тот самый длинный ус. Хвост в полосатом носке не двигался.
Просто лежал.
Ждал.
Видимо, за прошедшие недели Василий понял главное: это не навсегда. Это надо пережить. Покричать не получится, убежать не выйдет, потому что найдут.
лежать тихо, смотреть в потолок и думать о своём. О том, что на кухне стоит миска. Что после этого всего, скорее всего, дадут что-нибудь вкусное. Что дети рано или поздно уснут.
Маша присела рядом и потрогала его нос маленьким пальцем.
– Не горячий, – сообщила она Серёже. – Хороший признак.
– Хороший, – согласился Серёжа.
Ольга стояла в дверях. Василий повернул голову. Посмотрел на неё. В его взгляде не было ни злости, ни мольбы, ни надежды на спасение.
Был только один вопрос.
Молчаливый. Усталый. Очень конкретный.
«Ну и где ты была раньше?»
Ольга потихоньку прикрыла дверь.
Пошла на кухню.
Чай она всё-таки налила, села за стол и долго смотрела в окно. За окном темнело, на соседнем дереве сидела ворона и тоже смотрела на что-то с таким же усталым, принимающим видом. Прямо как Василий.
Она сделала глоток. Чай был горячий, с малиной, как раз такой, какой хорошо пить тихим вечером, когда дети живы-здоровы, кот под одеялком, и ничего плохого, в общем-то, не происходит.
***
Примерно через полчаса из детской послышался торжественный голос Серёжи:
– Пациент пошёл на поправку!
Василий вышел из детской в половине шестого. Чепчик отсутствовал. Носки тоже. Рукавичку он потерял где-то по дороге, но одна всё ещё висела на левой задней лапе, и он шёл, слегка её приволакивая, с видом человека, которому уже всё равно.
Подошёл к Ольге. Потёрся об ногу.
Она почесала его за ухом.
Он сел рядом и уставился на её чашку.
– Чай тебе не дам, – сказала Ольга.
Василий отвернулся. Нашёл тёплое место у батареи. Лёг. Закрыл глаза.
В детской уже шумели: Серёжа говорил, что теперь надо записать в тетрадку, что пациент выздоровел. Маша говорила, что тетрадки нет, и надо взять листочек. Серёжа говорил, что листочек не то, нужна именно тетрадка. Голоса становились громче.
Василий приоткрыл один глаз.
Прислушался.
Закрыл.
Завтра всё начнётся снова. Он это знал. Где-то там, в ящике тумбочки, ещё лежали рукавички. И бинта оставалось на катушке больше половины. И Маша точно не успокоится, потому что Маша никогда не успокаивается.
Но сегодня процедуры закончились
И пока за окном темнело, а на кухне тихо пел чайник, Василий спал у батареи, и выглядел так, как должен выглядеть человек, который принял жизнь такой, какая она есть.
Мудро. Спокойно. С достоинством.
И с одной рукавичкой на задней лапе.
***
А вас в детстве лечили? Или, может, сами «лечили» кого-нибудь, кто совсем не просил?
Дома сейчас уже тихо. Дети спят, на плите стоит кастрюля с ещё тёплым компотом, и пахнет малиновым вареньем, которое Ольга всё-таки сварила под вечер. Рецепт простой, бабушкин, с секретом, который она однажды расскажет. Заходите.