Галина Петровна услышала щелчок нового замка и впервые за долгое время выдохнула спокойно. Руки ещё пахли металлом от ключей, которые она забрала у мастера полчаса назад.
Она села на табуретку в прихожей, прямо в куртке, и посмотрела на дверь. Крепкая. Надёжная. С двумя оборотами.
А потом заплакала.
Началось всё в марте, когда Костя позвонил после трёх месяцев молчания. Галина Петровна как раз варила рисовую кашу на воде, потому что молоко подорожало, а пенсия нет. Телефон зазвонил, и на экране высветилось «Костик».
Она сняла кастрюлю с плиты, вытерла руки о фартук с выцветшими маками и ответила.
– Мам, привет. Как ты?
– Живая, – сказала Галина Петровна. – Ты-то куда пропал?
Костя помолчал. Она знала эту паузу. За сорок два года научилась читать его молчание лучше, чем слова. Когда он молчал секунду, значит, собирался соврать. Когда три, значит, хотел попросить.
Он молчал пять.
– Мам, я развёлся с Ириной.
Каша на плите начала остывать. Галина Петровна опустилась на стул и прижала телефон к уху обеими руками, будто боялась, что он выскользнет.
– Как развёлся? Когда?
– Два месяца назад. Не хотел тебя расстраивать.
Два месяца. Он развёлся, и два месяца ей не звонил. И Ирина не звонила. Хотя Ирина звонила всегда: на Пасху, на день рождения, просто так. Спрашивала, не нужно ли лекарств. Привозила внуков.
– А дети? – спросила Галина Петровна.
– Дети с Ириной. Всё нормально, мам. Слушай, я чего звоню. Мне бы пожить у тебя немного. Я с квартиры съехал.
Галина Петровна сглотнула. В горле стало сухо, как будто рисовую кашу проглотила не жуя.
– Приезжай.
Он приехал через два дня. Не один.
На пороге стоял её Костик, сорок два года, залысины, мятая куртка. А рядом с ним женщина. Молодая, лет тридцати, в белом пуховике и с чемоданом на колёсиках. Чемодан был розовый, с наклейкой Дубая.
– Мам, это Регина. Мы вместе.
Галина Петровна посмотрела на Регину. Потом на Костю. Потом снова на Регину.
Регина улыбнулась и протянула руку.
– Здравствуйте. Очень приятно.
Рука была мягкая, с длинными ногтями цвета шампанского. Пахла чем-то сладким и дорогим.
Галина Петровна пожала эту руку, потому что мать не может захлопнуть дверь перед сыном. Даже если хочет.
– Проходите, – сказала она.
И впустила их.
Первые три дня Галина Петровна терпела. Она вообще хорошо умела терпеть. Сорок лет с мужем Виктором, который любил выпить после смены и ругаться на правительство, научили её одной простой вещи: тишина крепче любого крика.
Но тишины в квартире больше не было.
Регина вставала в одиннадцать. Шла в ванную и проводила там сорок минут. Галина Петровна засекала, потому что ей самой нужно было принять таблетки, а для этого требовался стакан воды. Кухонный кран хрипел и плевался воздухом, когда ванная была занята.
Потом Регина выходила в халате, который занимала всю прихожую, и варила себе кофе в турке. Кофе она пила только из большой белой чашки, которую привезла с собой. Галинины чашки, с голубыми васильками, ей не подходили.
– Они какие-то… советские, – сказала Регина на второе утро, вертя в руках чашку.
Галина Петровна промолчала. Эти чашки ей подарил муж на серебряную свадьбу. Шесть штук. Две разбились за годы, четыре остались.
Но она промолчала.
Костя работал удалённо, сидел за ноутбуком в её спальне. Галина Петровна спала теперь на диване в зале. Диван был старый, с провалившейся серединой, и к утру поясницу сводило так, что она вставала по стенке.
– Это временно, мам, – говорил Костя. – Вот разберусь с делами, снимем квартиру.
Она кивала. Варила им суп, жарила котлеты, мыла посуду. Регина посуду не мыла никогда.
На пятый день Галина Петровна нашла в мусорном ведре свою старую скатерть. Белую, с вышивкой. Мама вышивала её в семьдесят третьем году, синими и красными нитками, крестиком. На скатерти были петухи и подсолнухи.
Скатерть лежала в ведре поверх картофельных очисток.
Галина Петровна достала её, расправила. На уголке было пятно от кофе.
– Регина! – позвала она.
Регина вышла из комнаты с телефоном в руке.
– Да?
– Это ты выбросила?
Регина посмотрела на скатерть.
– А, эту тряпку? Да, я пролила кофе, а она всё равно старая. Я подумала…
– Это не тряпка, – сказала Галина Петровна. Голос у неё не дрогнул. Но пальцы, сжимавшие мокрую ткань, побелели.
Регина пожала плечами.
– Извините, Галина Петровна. Я не знала, что она вам дорога.
И ушла обратно в комнату.
Галина Петровна стояла на кухне с маминой скатертью в руках и смотрела на закрытую дверь. За дверью негромко смеялась Регина, что-то рассказывая по телефону.
Вечером Галина Петровна замочила скатерть в тазу с хозяйственным мылом. Пятно не отстиралось до конца, осталось бледное рыжеватое облачко.
Но она всё равно повесила скатерть сушиться на балконе.
А через неделю случилось то, после чего Галина Петровна поняла: всё.
Она вернулась из поликлиники раньше обычного. Очередь к терапевту рассосалась быстро, Зоя Ивановна приняла её без карточки, выписала рецепт и отпустила с богом.
Галина Петровна открыла дверь тихо, потому что не хотела никого будить. Было два часа дня.
В прихожей стояли чужие ботинки. Мужские, сорок четвёртый размер, с грязной подошвой. Костя носил сорок первый.
Из кухни доносились голоса. Регина смеялась, мужской голос что-то говорил.
Галина Петровна замерла. Постояла секунду, потом аккуратно повесила куртку и прошла на кухню.
За столом сидели Регина и молодой мужчина. Перед ними стояла бутылка вина и два бокала. Бокалы были Галинины, хрустальные, из серванта. Она их доставала только на Новый год.
Регина увидела её и охнула.
– Галина Петровна! Вы рано!
– Это мой дом, – сказала Галина Петровна. – Мне не нужно предупреждать.
Мужчина встал, начал натягивать куртку.
– Я, наверное, пойду, – пробормотал он.
– Пожалуй, – ответила Галина Петровна.
Он выскочил из квартиры, как ошпаренный. Регина стояла у стола и грызла ноготь.
– Это просто друг. Мы работали вместе, он зашёл…
– С вином?
– Это обычное вино, недорогое.
Галина Петровна подошла к столу. Взяла бокалы, оба, и отнесла в раковину. Вымыла их медленно, под тонкой струёй воды, вытерла полотенцем. Убрала обратно в сервант.
И ничего не сказала.
Вечером пришёл Костя. Галина Петровна ждала его на кухне. Чайник стоял на плите, но она его не включала.
– Костя, сядь.
Он сел. Посмотрел на неё настороженно.
– Мам, что случилось?
– У тебя жена привела мужчину в мой дом. Днём, пока тебя не было. Они пили вино из моих бокалов.
Костя побледнел. А потом, к её удивлению, махнул рукой.
– Мам, не начинай. Это её коллега. Она мне рассказывала.
– Она тебе позвонила?
– Написала.
– И что написала?
Он отвёл глаза.
– Написала, что ты пришла раньше и устроила скандал.
Галина Петровна медленно моргнула.
– Скандал, – повторила она.
– Ну, не скандал, но… Мам, ты могла быть подобрее. Ей и так тяжело, она в чужом городе, никого не знает.
Галина Петровна встала из-за стола. Колени хрустнули. Она подошла к окну и посмотрела на двор. Там мальчишки играли в мяч, несмотря на март. Лужи блестели в закатном солнце.
– Костя, – сказала она, не оборачиваясь, – ты помнишь, как Ирина первый раз к нам пришла?
Он промолчал.
– Она принесла пирог с капустой. Пересолила. Мы ели и хвалили. Папа потом три стакана воды выпил. А Ирина всё извинялась, говорила, что волновалась.
Она повернулась.
– Регина за десять дней ни разу не помыла за собой тарелку. Выбросила мамину скатерть. Привела чужого мужчину. И это я должна быть подобрее?
Костя открыл рот, но ничего не сказал. Встал и ушёл в комнату.
Через стенку Галина Петровна слышала, как они шептались. Регина плакала. Или делала вид.
Следующие два дня прошли в натянутой тишине. Регина ходила по квартире, как оскорблённая принцесса. Не разговаривала с Галиной Петровной, только с Костей. Тот ходил между ними, как сапёр по минному полю.
Галина Петровна не ждала извинений. Она уже поняла, что их не будет.
Но она ждала, что сын скажет хоть что-то. Хоть одно слово, которое покажет: он видит. Он понимает.
Вместо этого Костя сказал другое.
Он пришёл к ней на кухню утром, когда Регина ещё спала, и сел напротив.
– Мам, поговорим?
– Давай.
– Мы с Региной посоветовались. Нам нужна отдельная комната. Твоя спальня подходит лучше всего. А ты можешь спать на кухне, мы тебе раскладушку купим.
Он сказал это без злости. Без стеснения. Как о чём-то нормальном.
Раскладушку. На кухне. В её собственной квартире.
Галина Петровна посмотрела на сына. На его лоб с ранними морщинами. На руки, которые она мазала зелёнкой после каждого падения с велосипеда. На эти губы, которые когда-то шептали «мамочка» перед сном.
– Нет, – сказала она.
Он нахмурился.
– Мам, ну это же временно. Пару месяцев.
– Нет.
– Но…
– Костя, – она подняла руку, и он замолчал. – Я сорок лет живу в этой квартире. Я делала тут ремонт сама, когда папа болел. Я клеила обои на восьмом месяце беременности тобой. Я не буду спать на раскладушке на кухне.
Он смотрел на неё, будто видел впервые.
– Ты изменилась, мам.
– Нет. Это ты изменился.
Вечером Регина подошла к ней сама. Впервые за три дня.
– Галина Петровна, можно вас на минуту?
Она стояла в дверях кухни, скрестив руки. На безымянном пальце блестело кольцо. Не обручальное, просто дорогое.
– Я понимаю, что вам тяжело, – начала Регина. – Но и нам непросто. Костя работает, я ищу работу, нам нужно пространство. Вы живёте одна в трёхкомнатной квартире. Может, стоит подумать о том, чтобы…
Она сделала паузу.
– Чтобы что? – спросила Галина Петровна.
– Ну, может, оформить дарственную на Костю? Это же логично. Он ваш единственный сын, квартира всё равно ему достанется. А так мы бы сделали ремонт, обустроили всё по-нормальному.
Галина Петровна молча достала из буфета коробку с чаем. Заварила себе, не предлагая Регине. Села за стол.
– По-нормальному, – повторила она. – А сейчас у меня что, ненормально?
– Я не это имела в виду.
– А что ты имела в виду?
Регина вздохнула.
– Просто подумайте. Мы ведь не чужие.
И ушла.
Галина Петровна сидела и пила чай. Он был горький, потому что она забыла вынуть пакетик. Но она пила его медленно, глоток за глотком, и думала.
Не чужие. Десять дней назад эта женщина стояла на пороге с розовым чемоданом. А теперь просит квартиру.
Ночью Галина Петровна не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок и вспоминала.
Как водила Костю в первый класс. Он вцепился в её руку и не хотел отпускать. Учительница, Нина Семёновна, присела перед ним на корточки и спросила: «А ты умеешь считать до десяти?» Костя сказал: «До ста». И отпустил руку.
Как он принёс первую зарплату. Ему было девятнадцать, подрабатывал курьером. Купил ей духи «Красная Москва», потому что видел такие у неё на полке. Духи были не те, подделка с рынка, но она носила их полгода.
Как плакал, когда умер отец. Галина Петровна тогда не плакала. Кто-то должен был заниматься документами, гробом, поминками. Она занималась. Плакала потом, через месяц, когда нашла в кармане его пальто автобусный билет.
А теперь этот мальчик предлагает ей раскладушку на кухне.
Она повернулась на бок. Пружина впилась в бедро.
Утром она приняла решение.
В девять утра Галина Петровна оделась, взяла сумку и вышла из квартиры. Костя ещё спал. Регина тоже.
Она дошла до хозяйственного магазина на углу. Там работал Николай Иваныч, её ровесник, бывший слесарь с завода.
– Галь, тебе чего? – спросил он.
– Мне нужен новый замок. Хороший. И мастера, чтобы поставил сегодня.
Николай Иваныч посмотрел на неё поверх очков.
– Случилось что?
– Случилось, – сказала Галина Петровна. – Подбери мне надёжный.
Он подобрал. Двухцилиндровый, с защитой от отмычки. Дорогой по её меркам, три тысячи восемьсот. Но Галина Петровна не торговалась.
Мастер пришёл к двенадцати. К этому времени Костя и Регина ушли. Костя сказал, что в банк, Регина, что к подруге.
Мастер провозился полтора часа. Старый замок вытащил, новый врезал. Отдал четыре ключа. Галина Петровна заплатила, закрыла дверь и села на табуретку.
Вот тогда она и заплакала.
Не от жалости к себе. От облегчения.
Костя позвонил в четыре.
– Мам, у меня ключ не подходит. Ты дома?
Она подошла к двери, но не открыла.
– Я дома.
– Открой, ключ заедает.
– Ключ не заедает, Костя. Я поменяла замок.
Пауза. Долгая.
– Что значит поменяла?
– То и значит. Я поменяла замок в своей квартире.
Она слышала, как за дверью Регина спросила: «Что случилось?» И как Костя ответил: «Подожди».
– Мам, открой, поговорим.
– Поговорим. Но сначала послушай. Это моя квартира. Я в ней живу. Я плачу за свет и воду. Я варю кашу на воде, потому что пенсия восемнадцать тысяч. И я не буду спать на раскладушке в собственном доме.
– Мам, я не серьёзно это говорил.
– Серьёзно. Ты говорил это серьёзно. И Регина серьёзно просила дарственную.
Снова пауза.
– Она тебе сказала про дарственную? – голос Кости изменился.
– Да. Вчера вечером.
Тишина за дверью. Галина Петровна слышала, как они шепчутся. Потом Регина сказала, громко: «Я не собираюсь стоять на лестнице! Это унизительно!»
– Регина, – ответила Галина Петровна через дверь, – унизительно предлагать шестидесятишестилетней женщине раскладушку на кухне.
Регина замолчала.
– Мам, – сказал Костя, – открой. Пожалуйста.
Галина Петровна прислонилась лбом к двери. Дерево было прохладным.
– Ты можешь зайти. Один. Забрать вещи. Регина подождёт на лестнице.
Он зашёл. Молча прошёл в комнату, собрал рюкзак. Регина стояла в подъезде, Галина Петровна видела её силуэт через глазок.
Костя вышел в прихожую. Рюкзак на плече, ноутбук под мышкой.
– Ты понимаешь, что делаешь? – спросил он тихо.
– Понимаю.
– Ты выгоняешь собственного сына.
– Нет. Я не выгоняю тебя. Я не впускаю человека, который не уважает мой дом. И тебя, который позволяет ей это.
Он стоял в прихожей, и Галина Петровна видела, как у него дёрнулась губа. Как в детстве, перед тем как расплакаться. Но ему сорок два, и он не расплачется.
– Ирина тебя всегда любила, – сказала Галина Петровна. – И ты её любил. А это, Костя, это не любовь. Это удобство. Её удобство.
Он посмотрел на неё. Хотел что-то сказать. Не сказал. Развернулся и вышел.
Дверь захлопнулась. Новый замок щёлкнул.
Три дня он не звонил.
Галина Петровна за эти три дня перестирала постельное бельё, на котором они спали. Вымыла квартиру. Убрала чужую белую чашку в пакет и поставила у двери: заберёт, когда придёт.
Переставила кровать обратно к окну, как стояла раньше. Легла на неё вечером и уснула впервые за две недели без боли в пояснице.
На второй день позвонила Ирина.
– Галина Петровна, здравствуйте. Я слышала, что Костя от вас съехал.
– Съехал.
– Вы как? Не болеете?
– Не болею. Ирочка, ты-то как?
– Нормально. Дети спрашивают про вас. Мишка рисунок нарисовал, просит передать.
Галина Петровна прижала телефон к щеке.
– Привози. Привози рисунок.
Ирина помолчала.
– В субботу можно?
– В субботу буду ждать.
Она положила трубку и улыбнулась. Первый раз за весь месяц.
В субботу Ирина приехала с детьми. Мишке одиннадцать, Дашке семь. Мишка притащил рисунок: бабушка с кошкой. Кошки у Галины Петровны не было, но на рисунке была.
– Бабуль, заведи кошку! – сказал Мишка. – Тебе не будет скучно.
Дашка залезла на диван с ногами и спросила:
– А папа правда с другой тётей живёт?
Ирина покраснела.
– Даша, мы договаривались…
– Правда, – сказала Галина Петровна. – Но это не значит, что он вас не любит.
Дашка подумала.
– А нас он тоже поменяет?
– Нет, – сказала Галина Петровна твёрдо. – Вас никто никогда не поменяет.
Она обняла внучку и почувствовала, как маленькие руки сжались на её шее. Дашка пахла клубничным шампунем и бубль-гумом.
Ирина смотрела на них и молчала. У неё были тёмные круги под глазами, которых раньше не было.
– Ирочка, – сказала Галина Петровна, когда дети убежали в комнату, – ты прости его. Не ради него. Ради себя. Злость старит.
Ирина усмехнулась.
– Вы-то не простили.
– Я не злюсь. Я защищаю свой дом. Это разные вещи.
Костя позвонил через неделю. Голос был усталый.
– Мам, мы с Региной поссорились.
Галина Петровна пила чай. Нормальный, с правильным временем заварки.
– Из-за чего?
– Из-за квартиры. Она хочет, чтобы я давил на тебя. Говорит, что я мямля.
Галина Петровна промолчала.
– А ещё она кому-то звонит по ночам. Я проверил телефон.
Опять промолчала.
– Мам, ты была права.
– Я знаю.
– Можно я приеду?
– Приезжай. Один.
Он приехал в воскресенье. Похудевший, осунувшийся. Сел за кухонный стол, уткнулся лбом в руки.
Галина Петровна поставила перед ним тарелку щей. Он ел жадно, обжигаясь, как в детстве.
– Мам, я дурак.
– Не спорю.
– Я всё разрушил. Ирина не хочет говорить, дети обижены.
– Дети не обижены. Дети ждут. Мишка нарисовал мне кошку, а Дашка спросила, поменяешь ли ты их на других.
Костя отложил ложку.
– Так и спросила?
Галина Петровна кивнула.
Он сидел и смотрел в тарелку. Щи остывали.
– Как мне всё вернуть?
– Не знаю. Но начни с того, что позвони Ирине. Не мне. Ей. И скажи то, что ей нужно услышать. Не «прости», потому что «прости» ничего не стоит. А конкретно. Что ты понял, где ошибся и что готов делать.
Он поднял голову.
– А если она не простит?
– Значит, будешь жить с этим. Но попытаться ты обязан.
Он ушёл через два часа. Галина Петровна убрала со стола, вымыла посуду. Прошла по квартире. Три комнаты, кухня, балкон. Обои с мелким рисунком, которые она клеила в девяносто восьмом. Ковёр, который купили с Виктором на первую совместную зарплату. Сервант с хрустальными бокалами.
Её дом. Её крепость.
Она достала из пакета белую чашку Регины. Повертела в руках. Обычная чашка, ничего особенного. Фарфор, скорее всего, китайский.
Выбрасывать не стала. Поставила на верхнюю полку буфета, за вазочку. Пусть стоит. Как напоминание.
Вечером она вышла на балкон. Март заканчивался. Воздух пах талой водой и чем-то весенним, чему нет названия. Внизу горели фонари, и жёлтый свет ложился на мокрый асфальт.
Галина Петровна стояла и дышала.
Шестьдесят шесть лет. Больная спина, маленькая пенсия, сын, который чуть не потерял голову. Но квартира её. И замок новый. И чай она заваривает правильно. И внуки приедут в следующую субботу.
На балконе сохла мамина скатерть с петухами и подсолнухами. Пятно от кофе почти не видно, если не знать, куда смотреть.
Галина Петровна потрогала вышивку кончиками пальцев. Нитки выцвели, но шов держался крепко. Семьдесят третий год. Мама сидела у окна и вышивала крестиком, а маленькая Галя путала ей нитки.
– Ничего, – сказала Галина Петровна вслух. Ветер качнул скатерть. – Ничего. Всё правильно.
Она зашла в квартиру и закрыла балконную дверь.
Новый замок блестел в свете прихожей. Четыре ключа лежали на полке. Все четыре были её.