Звонок раздался в половине второго. Ольга стояла у доски, объясняла шестиклассникам дроби и почти не услышала вибрацию в кармане.
Телефон дёрнулся ещё раз. И ещё.
Она глянула на экран между примерами. Три пропущенных от Зинаиды Павловны из второго подъезда. Женщина звонила редко, только по делу: когда затопило подвал, когда во дворе разбили фонарь. Просто так она трубку не поднимала.
- Оля, ты на работе? Я тебя отвлекаю, наверное.
- Зинаида Павловна, что случилось?
- Может, ничего. Но я подумала, лучше скажу. Твоя свекровь сейчас у твоей машины. Дверь открыта, она что-то ищет на заднем сиденье. Уже минут десять.
Ольга прижала телефон плотнее к уху. Пальцы стали влажными.
- Вы уверены, что это она?
- Оль, я Галину Сергеевну двадцать лет знаю. Бежевый плащ, сумка коричневая, причёска эта её. Она. Я из окна смотрю.
Дети зашумели. Кто-то уронил пенал, и по полу раскатились карандаши. Ольга сказала «спасибо» и нажала отбой.
До конца урока оставалось семнадцать минут. Она их не помнила потом. Что-то говорила, что-то писала мелом, кто-то спрашивал про домашнее задание. Всё это текло мимо, как вода в кране, который забыли закрыть.
С Галиной Сергеевной у неё было ровно. Не тепло, не холодно. Вежливо. Свекровь приходила по воскресеньям на обед, приносила яблочный пирог с корицей, хвалила борщ и уходила ровно в четыре. Как по расписанию.
Ольга вышла за Женю семь лет назад. Ей тогда было двадцать восемь, ему тридцать один. Познакомились на дне рождения общей подруги, в кафе на Садовой. Женя опрокинул ей на колени бокал с компотом, извинялся полчаса и предложил оплатить химчистку. Она рассмеялась. Он покраснел до ушей.
Галина Сергеевна на свадьбе сидела прямо, ела мало и улыбалась так, будто у неё болели зубы. Ольга тогда списала это на волнение. Мать отдаёт сына. Нормально.
Но потом были семь лет, и Ольга научилась читать эту улыбку. Она появлялась, когда свекровь хотела сказать одно, а говорила другое.
- Суп вкусный. А Женя любит погуще.
- Платье красивое. Только Женя говорил, ему нравится, когда ты в синем.
- Ты, Оля, молодец, что работаешь. Не каждая женщина способна совмещать.
Каждая фраза была вроде бы нормальной. И каждая оставляла лёгкий привкус, как металлический. Будто лизнула батарейку.
Женя ничего не замечал. Или замечал, но предпочитал не замечать, что одно и то же.
Домой она приехала в три. Машина стояла на месте, дверь закрыта. Ольга обошла вокруг, потрогала ручки. Заперто.
Села на водительское сиденье. Запах. Тонкий, почти неуловимый. «Шанель номер пять». Галина Сергеевна носила его тридцать лет и считала, что другие духи не заслуживают внимания.
Ольга повернулась назад. Автокресло Тимки на месте. Под ним плед, сложенный вчетверо. В кармане за пассажирским сиденьем торчал пакет из аптеки, который она забыла выложить на прошлой неделе. Всё на месте.
И всё не на месте.
Бардачок. Она открыла его. Документы, салфетки, зарядка. Нет. Стоп. Документы лежали иначе. Она всегда клала свидетельство о регистрации сверху, обложкой вниз. Сейчас оно лежало обложкой вверх, а под ним была страховка, которую она хранила в другом отделении.
Кто-то перебирал бумаги.
Ольга достала телефон и набрала мужа.
- Жень, привет. Скажи, твоя мама сегодня заходила?
- Привет. Не знаю. А что?
- Соседка видела её у нашей машины.
- У какой машины?
- У моей. Во дворе. Она открыла дверь и что-то искала.
- Мам? В твоей машине? Ты уверена?
- Зинаида Павловна видела из окна.
- Ну, может, она зонтик забыла. Или что-нибудь.
Он говорил спокойно. Привычно. Тем голосом, которым всегда гасил любое напряжение, связанное с матерью. Голос этот был ровный, как асфальт на новой дороге, и такой же гладкий.
- Женя, у неё нет ключей от моей машины.
Пауза. Короткая, но Ольга её услышала.
- Ты, может, не заперла?
- Я запираю всегда.
- Ладно, я ей позвоню.
- Не надо. Я сама.
Она положила трубку и ещё раз осмотрела салон. В щели между сиденьем и дверью что-то блеснуло. Ольга потянула пальцами. Маленький ключ на кольце с брелоком в виде ромашки.
Она этот ключ не знала.
Тимка вернулся из сада в пять. Четыре года, пухлые щёки, царапина на подбородке от горки. Он влетел в прихожую, скинул кроссовки в разные стороны и побежал к своим машинкам.
- Мам, я есть хочу!
- Сейчас, зай.
Она резала огурец и думала про ключ. Он лежал на полке в прихожей, рядом с её собственными ключами. Маленький, латунный, с зазубриной на бородке. Похож на ключ от почтового ящика или от шкафчика.
От какого шкафчика?
Женя пришёл в семь. Повесил куртку, поцеловал Тимку в макушку и сел за стол. Ольга поставила перед ним тарелку. Картошка с укропом, котлеты. Он ел молча, листая телефон.
- Ты маме звонил?
- Нет. Ты же сказала, что сама.
- Я не звонила.
- Почему?
- Не знаю, что спросить.
Он поднял глаза. Серые, немного уставшие. Морщинка между бровей, которая появилась года три назад и с тех пор не разглаживалась.
- Оль, может, ты преувеличиваешь? Ну, залезла в машину. Может, ей нужно было что-то.
- Что ей нужно в моей машине?
- Не знаю. Шарф какой-нибудь. Перчатки.
- Апрель, Женя. Какие перчатки.
Он пожал плечами. Вернулся к телефону. Тимка что-то рассказывал про жука, которого нашёл на площадке, и про то, как Артём из группы жука раздавил. Ольга кивала, подливала компот и думала: шарф. Перчатки. Семь лет одно и то же.
Ночью она не спала. Женя уснул быстро, отвернувшись к стене. Дышал ровно, глубоко. За стеной у соседей работал телевизор, бормотал что-то невнятное. Тимка посапывал в детской.
Ольга лежала на спине и смотрела в потолок. Трещина шла от люстры к углу. Она знала эту трещину наизусть.
Ключ. Зачем ключ? Что она искала?
Может, действительно ничего. Может, Зинаида Павловна ошиблась. Может, свекровь просто проходила мимо, увидела, что дверь не заперта, и решила проверить.
Но дверь была заперта. Ольга помнила щелчок брелока утром. Помнила, как повернулась, услышала двойной гудок сигнализации и пошла к остановке.
А значит, у Галины Сергеевны был второй ключ.
От её машины.
Это было уже не про зонтик.
Утром Ольга отвела Тимку в сад и вместо работы поехала к свекрови. Галина Сергеевна жила на Ленинградской, в пятиэтажке с палисадником. Первый этаж, окна на восток. Герань на подоконнике, занавески с кружевом. Ольга позвонила в дверь.
Открыла не сразу. Минута. Полторы. Шаги в коридоре, звук замка.
- Оля? Ты чего так рано?
- Можно войти?
- Конечно. Чай будешь?
Квартира пахла пирогом и чем-то ещё, лекарственным. На столе в кухне стояла недопитая чашка, рядом лежал раскрытый кроссворд. Ручка синяя, с надкусанным колпачком.
Галина Сергеевна была в домашнем халате, бледно-розовом, с петлями на манжетах. Волосы убраны назад, лицо без косметики. Без макияжа она выглядела старше. Морщины у губ резче, веки тяжелее.
- Галина Сергеевна, вы вчера были у нашего дома?
Свекровь наливала воду в чайник. Рука не дрогнула.
- Была. Заходила в аптеку рядом.
- А в мою машину заходили?
Вода потекла мимо чайника. Секунду. Две. Галина Сергеевна перехватила струю и выключила кран.
- С чего ты взяла?
- Соседка видела.
Тишина. Чайник стоял на столе, недолитый. Свекровь вытерла руки полотенцем, аккуратно, палец за пальцем.
- Ну и что с того? Мне нужно было кое-что проверить.
- Что проверить?
- Это не твоё дело, Оля.
Она сказала это тихо. Без злости. Как говорят о чём-то решённом.
Ольга достала из кармана ключ с ромашкой и положила на стол.
- Это ваш?
Галина Сергеевна посмотрела на ключ. Потом на Ольгу. Потом снова на ключ.
- Где ты его нашла?
- В моей машине. Между сиденьем и дверью.
Свекровь села. Тяжело, как садятся, когда болят колени. Стул скрипнул под ней.
- Это ключ от ячейки на вокзале.
История вышла длинная. Галина Сергеевна рассказывала её не по порядку, перескакивая с места на место, возвращаясь, путая даты. Ольга слушала и не перебивала.
Год назад Женин отец, Сергей Петрович, умер. Инфаркт в огороде, скорая не успела. Ольга помнила похороны: холодный март, рыхлая земля, Женя в чёрном пальто, которое было ему велико в плечах.
После похорон Галина Сергеевна разбирала вещи мужа. Шкаф, антресоли, гараж. В гараже, за стеллажом с банками, она нашла жестяную коробку из-под печенья. В коробке лежали деньги. Много.
- Сколько?
- Восемьсот тысяч. Я три раза пересчитала.
Ольга не сразу поняла масштаб. Потом поняла.
- Откуда?
- Он копил. Двадцать лет. Откладывал с каждой зарплаты, с каждой шабашки. Я не знала, Оля. Я ни разу не видела этих денег.
Она говорила, и голос её был ровный, но руки теребили пояс халата, мяли ткань в узел.
- Я думала, мы бедные. Я экономила на всём. Масло брала по акции, колготки штопала, Женьке в школу собирала бутерброды с маргарином, потому что на сливочное не хватало. А он копил.
Чайник закипел. Ни одна из них не встала его выключить. Он щёлкнул сам и затих.
- Я не знала, что с ними делать. Положила в ячейку на вокзале. Ключ носила с собой. А вчера подумала, что потеряю. Или украдут. И решила спрятать.
- В моей машине?
- Не в твоей. Женькина машина в ремонте, я хотела в его бардачок. А потом увидела, что твоя открыта.
- Она была заперта.
Галина Сергеевна замолчала. Потом полезла в карман халата и достала брелок. Маленький, чёрный, с кнопкой.
- Женя дал мне дубликат. Давно. На всякий случай. Он не говорил тебе?
Нет. Он не говорил.
Ольга ехала домой и держала руль крепче обычного. Костяшки пальцев побелели. Светофор на Садовой горел красным дольше, чем нужно, и она успела подумать обо всём сразу.
Восемьсот тысяч в жестяной коробке. Двадцать лет экономии на маргарине. Дубликат ключа, о котором муж не сказал. Свекровь, которая год носила в сумке тайну и не знала, кому её отдать.
А за всем этим стоял мёртвый Сергей Петрович, который любил семью так странно, что эта любовь стала ещё одной формой вранья.
Или не вранья. Ольга не могла подобрать слово.
Она позвонила Жене с парковки.
- Мне надо с тобой поговорить. Вечером. Без Тимки.
- Что-то серьёзное?
- Да.
- Это из-за мамы?
- Из-за вас обоих.
Он помолчал.
- Ладно. Попрошу Наташу посидеть с ним.
Наташа была его сестра. Она жила через две улицы и забирала Тимку по первому звонку. Ольга её любила. Наташа говорила прямо, не прятала ничего за улыбками и пирогами.
Вечером Тимку увели. Ольга и Женя сидели на кухне. Он пил чай, она сжимала пустую кружку обеими руками.
- Ты дал маме дубликат ключа от моей машины.
- Ну да. Она попросила. На случай, если что-то с Тимкой, а ты не успеешь.
- Когда?
- Год назад. Может, полтора.
- И ты не сказал мне.
- Оль, я забыл. Реально забыл. Это же ерунда.
Ерунда. Он и про маргарин, наверное, скажет «ерунда». И про восемьсот тысяч. И про то, что мать год ходила с этим одна.
- Ты знал про деньги отца?
Он поставил чашку.
- Какие деньги?
Ольга рассказала. Всё: жестяную коробку, ячейку, ключ с ромашкой. Женя слушал молча. Лицо его менялось медленно, как небо перед грозой. Сначала удивление. Потом что-то похожее на обиду. Потом пустота.
- Восемьсот тысяч.
- Да.
- Он копил, а мы жрали маргарин.
- Да.
Он встал, подошёл к окну и упёрся лбом в стекло. За окном двор, качели, скамейка, на которой днём сидели пенсионеры. Сейчас там никого не было.
- Я в школу ходил в кроссовках, которые жали на два размера. Она чинила мне куртку каждую осень, потому что на новую не было. А он сидел в гараже и складывал пятитысячные в коробку из-под печенья.
Голос был тихий. Это было страшнее крика.
- Зачем?
- Я не знаю, Жень. Твоя мама тоже не знает.
Он повернулся.
- А она что? Хранит их?
- В ячейке на вокзале.
- Год?
- Год.
- Почему не сказала?
Ольга могла бы ответить. Могла бы сказать: потому что твоя мать привыкла нести всё сама. Потому что ты не спрашиваешь. Потому что в вашей семье молчание наследуется, как цвет глаз.
Но не сказала. Вместо этого спросила:
- А ты бы сказал?
Он не ответил.
Следующее воскресенье. Обед. Галина Сергеевна пришла с пирогом, как всегда. Яблоки, корица, тесто золотистое сверху. Поставила на стол и села на своё место, у стены.
Тимка залез к ней на колени и стал показывать рисунок: зелёный дом, красная крыша, человечек с руками-палками.
- Это ты, бабуля.
- Красивая я у тебя.
- Ага. И вот тут собака. У нас же будет собака, мам?
Ольга налила суп и промолчала.
Женя ел медленно. Ложка, пауза, ложка. Он не смотрел на мать, но и не отворачивался. Просто ел.
После супа, когда Тимка убежал к машинкам, Ольга убрала тарелки. Галина Сергеевна начала вставать, чтобы помочь.
- Сидите.
- Я помогу, Оля.
- Сидите, Галина Сергеевна.
Она села. Руки сложила на коленях. Кольцо на безымянном пальце, обручальное, тонкое, потемневшее от времени.
Женя откашлялся.
- Мам, нам надо поговорить.
Свекровь подняла глаза. В них мелькнуло что-то быстрое, как тень птицы за окном. Она знала. Конечно, знала.
- Оля тебе рассказала.
- Да.
- И что?
- Мне нужно понять.
- Что тут понимать, Женя? Отец копил. Я не знала. Нашла после смерти. Всё.
- Не всё. Восемьсот тысяч. Двадцать лет. Маргарин.
- Ты запомнил маргарин?
Она сказала это так, что у Ольги перехватило горло. Не с горечью. С удивлением. Будто не думала, что сын помнит.
- Мам, ты год ходила с этим одна.
- А к кому мне было идти?
Тишина. Из детской доносился стук машинки о пол.
- Ко мне, мам.
Она не ответила. Посмотрела в окно, потом на свои руки, потом на кольцо.
- Я хотела выбросить эти деньги. Сжечь. Раздать. Я каждый день думала: на что он копил? На что, если не на нас? Если мы ходили в штопаном?
Женя встал и пересел к ней. Не обнял. Просто сел рядом, плечом к плечу, как сидят в электричке, когда все места заняты.
- А потом я поняла, что не узнаю. Его нет. Спросить некого. И эти деньги просто есть. Как факт.
- Мам.
- Что?
- Тебе не нужно нести это одной.
Она повернулась к нему. Глаза сухие, но подбородок мелко дрожал.
- Я всю жизнь несу одна, Женя. Привыкла.
Ольга стояла у раковины спиной к ним. Вода текла по тарелке, горячая, до пара. Она не оборачивалась. Слушала.
Потом были два часа разговора. Ольга заварила чай трижды. Тимка засыпал на диване, обняв плюшевого медведя.
Галина Сергеевна рассказала всё. Как нашла коробку. Как считала деньги, сидя на перевёрнутом ведре в гараже. Как не могла заснуть неделю. Как ходила к ячейке каждый месяц, проверяла, на месте ли.
- Я думала, может, у него был кто-то. Другая семья. Дети. Что деньги для них. Я проверяла его записную книжку, старые телефоны. Ничего.
Женя сидел, откинувшись на спинку стула, и тёр переносицу двумя пальцами.
- Может, просто на чёрный день?
- Двадцать лет чёрного дня?
- Не знаю, мам.
- И я не знаю. И уже не узнаю.
Ольга села за стол.
- Галина Сергеевна, а почему вы спрятали ключ в машине?
- Испугалась. Утром встала, руки отекли, сумку еле застегнула. Подумала: если со мной что-то случится, ключ пропадёт. И деньги пропадут. А вы даже не будете знать.
- Почему не отдали Жене?
- Потому что он скажет то же, что его отец. «Не забивай голову. Разберёмся.» А потом положит куда-нибудь и забудет. Как забыл про дубликат.
Женя дёрнулся, хотел что-то сказать, но промолчал.
- Я хотела спрятать так, чтобы в случае чего вы нашли. Не сразу. Но нашли.
Она сказала «в случае чего» так буднично, что Ольга не сразу поняла. А когда поняла, ладони стали ледяными.
- Вам шестьдесят два года, Галина Сергеевна. Вы не собираетесь никуда.
- Его отцу было шестьдесят четыре.
Тишина. Часы на кухне отсчитали четыре удара.
В понедельник Ольга отвезла свекровь на обследование. Терапевт, кардиолог, анализы. Галина Сергеевна сидела в очереди прямо, держа сумку на коленях, и молчала.
- Вы давно проверялись?
- При Брежневе, Оля.
- Это не смешно.
- Я и не смеюсь.
Кардиолог нашла аритмию. Не опасную, но требующую наблюдения. Выписала таблетки и сказала приходить через месяц.
На обратной дороге свекровь смотрела в окно и молчала. Ольга вела машину и тоже молчала. Но это молчание было другим. Не тем вежливым молчанием, которое семь лет висело между ними, как занавеска.
- Оля.
- Да?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что приехала тогда утром. Что не позвонила, а приехала.
Ольга остановилась на светофоре.
- Я собиралась позвонить. Но подумала, что по телефону вы скажете «всё нормально».
- Сказала бы.
- Вот поэтому.
Зелёный.
Деньги забрали из ячейки через неделю. Втроём. Женя открывал замок, у него дрожали пальцы. Ольга стояла рядом и держала пакет. Галина Сергеевна ждала на скамейке у входа, потому что ноги устали.
В ячейке была жестяная коробка. Синяя, с нарисованным Дедом Морозом на крышке. Печенье «Юбилейное», судя по логотипу. Краска облезла по углам.
Женя открыл.
Деньги лежали пачками, перетянутыми аптечными резинками. Пятитысячные купюры, тысячные. Несколько пятисотенных.
- Мам, тут и старые купюры есть. Ещё образца двухтысячного года.
- Я не разбирала. Как нашла, так и положила.
Ольга потрогала купюры. Они пахли пылью и металлом. Двадцать лет мужских молчаливых решений, сложенных в стопку.
- Что будем делать? - спросил Женя.
- Это мамины деньги, - сказала Ольга.
Галина Сергеевна покачала головой.
- Это семейные деньги. Они не мои и не его. Они наши. Всех.
- Мам.
- Что?
- Ты потратила на себя хоть рубль оттуда?
- Нет.
- Почему?
- Не могла. Каждая купюра, как будто он смотрит. Из-за стеллажа.
Женя закрыл коробку и прижал к себе, как прижимают ребёнка.
Они долго решали. Неделю спорили, потом ещё неделю молчали, потом опять спорили. Женя хотел вложить в ремонт маминой квартиры. Ольга предлагала положить на счёт Тимки. Галина Сергеевна хотела раздать.
- Кому?
- Храму. Детдому. Куда-нибудь.
- Мам, это ваши деньги.
- Я же сказала: они не мои.
- Тогда давайте часть на ремонт, часть Тимке, часть, куда вы хотите.
Галина Сергеевна долго думала. Потом сказала:
- Хорошо. Но одно условие.
- Какое?
- Тимке не говорить, откуда. Когда вырастет, сам решит, что с ними делать. Без груза.
Ольга кивнула. Этот груз она понимала.
Ремонт начали в мае. Ольга выбирала плитку, Женя возил материалы, Тимка «помогал», размазывая краску по газете.
Галина Сергеевна впервые за год улыбалась без той улыбки. Без боли в зубах.
Рабочие сняли старые обои в коридоре. Под ними обнаружился ещё один слой, советский, в мелкий голубой цветочек. А под ним газета. «Правда», 1986 год.
- Это Серёжа клеил, - сказала Галина Сергеевна. - Когда мы только въехали. Он тогда ещё худой был. И весёлый.
Она провела пальцем по газетному листу.
- Знаешь, Оля, я думаю, он не от жадности копил.
- А от чего?
- От страха. Он всю жизнь боялся, что денег не хватит. Что случится что-то, а он не сможет. И копил. Как страховку. Только сказать не мог.
- Почему?
- Потому что тогда пришлось бы признаться, что боится. А он мужчина. Он не мог.
Она говорила это без злости. Без обиды. С чем-то, что Ольга не сразу узнала.
С пониманием.
Не прощением. Понимание не равно прощение. Но ей хватило.
В июне Ольга нашла в бардачке записку. Маленький листок, вырванный из тетради в клетку. Почерк Галины Сергеевны, мелкий и аккуратный.
«Оля, если ты это читаешь, значит, я не успела сказать. Ключ от ячейки 412, Казанский вокзал. Деньги для семьи. Прости, что так. Г.С.»
Она сидела в машине и смотрела на записку. Апрельский ключ с ромашкой, который она нашла случайно. Но записка была раньше. Свекровь положила её в бардачок, может быть, за месяц до того, как Зинаида Павловна увидела её во дворе.
Может, она не искала, куда спрятать ключ. Может, она проверяла, на месте ли записка.
Ольга набрала свекровь.
- Галина Сергеевна, я нашла вашу записку.
Пауза.
- Какую?
- В бардачке. Про ячейку.
Долгая пауза.
- Ты не должна была её найти. Это на крайний случай.
- Крайний случай не наступил.
- Ну и хорошо.
- Галина Сергеевна.
- Что?
- Приходите сегодня на ужин. Без повода. Просто так.
Пауза. Другая. Не тяжёлая.
- Хорошо. Пирог принести?
- Нет. Я сама испеку.
- Ты не умеешь печь, Оля.
- Научусь.
Она положила трубку и посмотрела на записку. Потом сложила её вчетверо и убрала в кошелёк.
На ужин Галина Сергеевна пришла без пирога. В голубой блузке, которую Ольга не видела раньше. Новая.
Тимка бросился к ней и повис на шее.
- Бабуля! Мама блины сожгла!
- Не сожгла, а подрумянила, - сказала Ольга из кухни.
- Подрумянила! Они чёрные!
Галина Сергеевна засмеялась. Не той вежливой улыбкой, а настоящим смехом, от которого дрожат плечи и щурятся глаза.
Женя стоял в дверях и смотрел на них. Потом тихо сказал:
- Мам, садись. Я чай поставлю.
- Ты умеешь?
- Кипяток в кружку, пакетик туда.
- Это не чай, Женя. Это преступление.
- Вот и научи.
Она прошла на кухню. Сняла блузку с крючка вешалки, надела фартук Ольги, розовый, с ромашками. И стала объяснять сыну, как правильно заваривать чай. Чайник сначала ополоснуть кипятком. Листья насыпать две ложки. Ждать четыре минуты. Не три, не пять.
Ольга стояла у плиты и переворачивала блины. Тесто шипело. Пахло топлёным маслом и ванилью.
Тимка рисовал за столом. Новый рисунок: четыре человечка, зелёный дом, красная крыша.
- А где собака? - спросил Женя.
- Собака на другом листе. Она большая, не поместилась.
Ольга улыбнулась. Блин получился золотистый, ровный. Первый за вечер.
За окном темнело. Фонарь во дворе горел тёплым жёлтым светом. На скамейке сидела Зинаида Павловна и кормила голубей.
Ольга посмотрела на ключ от машины, который лежал на полке в прихожей. Рядом с ним, чуть левее, стоял маленький латунный ключ с брелоком-ромашкой.
Она его не убрала.
Поздно вечером, когда все разошлись, Ольга мыла посуду. Женя вытирал. Молча, бок о бок. Тарелка, полотенце, полка. Тарелка, полотенце, полка.
- Оль.
- М?
- Я тоже не умею печь.
- Это я заметила.
- Но я могу научиться.
- Блины?
- Нет. Разговаривать. Не как отец. Нормально.
Она протянула ему последнюю тарелку. Мокрую, горячую. Он взял её обеими руками.
- Мне нужно время, - сказал он.
- Я знаю.
- Но я попробую.
Она закрыла кран. Вода перестала шуметь. Стало слышно, как за стеной тикают часы и как дышит Тимка во сне.
На столе остывал чай, заваренный по всем правилам Галины Сергеевны. Листовой, четыре минуты, в прогретом чайнике.
Ольга попробовала.
Вкусный.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: