Нелли открыла дверь в домашних тапках и с мокрыми руками. Она мыла посуду после обеда, и на пальцах ещё оставалась пена от средства с запахом яблока.
На пороге стоял мужчина в форме. Невысокий, с папкой под мышкой и таким выражением лица, будто заранее извинялся за то, что сейчас скажет.
— Добрый день. Квартира Рябовых?
Нелли кивнула. Первая мысль была спокойной: наверное, перепутал. У Гришиных с четвёртого этажа вечно что-нибудь случалось. То музыка до трёх ночи, то дверь подъездную кто-то с петель снял после Нового года.
— Рябов Дмитрий Алексеевич здесь проживает?
Она вытерла руки о фартук. Медленно, будто это движение могло отсрочить то, что уже начало происходить.
— Да. Это мой муж. А в чём дело?
Участковый не стал заходить. Просто переложил папку из-под мышки в руки и сказал, что ему нужно побеседовать с Дмитрием Алексеевичем лично. Желательно сегодня.
— Он на работе, — сказала Нелли. — Будет к семи.
— Хорошо. Я зайду к семи.
Он даже не уточнил, по какому вопросу. Просто кивнул, развернулся и ушёл вниз по лестнице. Ботинки у него были начищенные. Нелли это почему-то запомнила.
Она закрыла дверь и некоторое время стояла в коридоре. Потом вернулась к раковине, домыла сковородку и поставила сушиться. Телефон лежал на столе. Она взяла его, набрала Диму, но сбросила после второго гудка.
Зачем звонить? Что она скажет? Участковый приходил, не знаю зачем?
Это звучало глупо. Или тревожно. Или и то, и другое.
Дима пришёл в десять минут седьмого. Снял куртку, повесил на крючок, разулся. Всё как всегда. Нелли стояла на кухне и смотрела, как он наливает воду из фильтра в стакан.
— Как день? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нормально. Дима, к нам днём участковый приходил.
Он не уронил стакан. Не замер. Не побледнел. Просто допил воду и поставил стакан на стол. Но поставил слишком аккуратно. Так обычно ставят, когда руки заняты мыслью, а не предметом.
— Участковый?
— Да. Спрашивал тебя. Сказал, зайдёт к семи.
Дима кивнул.
— Ладно.
Всё. Ни вопроса, ни удивления. Ладно. Как будто ему сказали, что почтальон принесёт посылку.
Нелли ждала, что он хоть что-нибудь добавит. Объяснит. Удивится. Возмутится. Скажет: «Наверное, из-за парковки» или «Может, опять из-за домового чата». Люди обычно так реагируют. Пытаются подобрать причину, пока настоящая не пришла сама.
Дима не подбирал. Он пошёл в ванную и включил воду.
В шесть пятьдесят Нелли услышала звонок в дверь.
Участковый на этот раз зашёл. Снял ботинки, хотя Нелли сказала, что не надо. Сел на кухне, положил папку перед собой и попросил чаю. Потом передумал.
— Дмитрий Алексеевич, я к вам по обращению.
Дима сидел напротив. Руки на столе, пальцы переплетены.
— Слушаю.
— На вас поступило заявление от гражданки Ворониной Ларисы Геннадьевны. По факту причинения ущерба имуществу и угроз.
Нелли стояла у плиты. Она не села. Не потому, что хотела уйти. А потому что ноги стали какими-то ненадёжными, и она решила, что лучше держаться за край столешницы.
Воронина. Лариса Геннадьевна.
Она не знала это имя. Вообще не знала. И это было хуже, чем если бы знала.
— Какие угрозы? — спросил Дима. Голос ровный.
— Гражданка Воронина утверждает, что вы трижды приезжали к ней домой в течение последнего месяца. Последний раз повредили входную дверь. Она предоставила фотографии и показания соседей.
Участковый открыл папку. Внутри были листы, распечатанные фотографии, какой-то бланк с синей печатью.
Нелли смотрела на эту папку, как на открытый люк. Знаешь, что внутри темно, но не можешь не заглянуть.
— Я могу ознакомиться? — спросил Дима.
— Разумеется.
Он взял первый лист. Читал долго. Нелли видела только его лоб, брови и то, как он сжимает челюсть. Один раз он перевернул страницу, вернулся назад и перечитал абзац.
— Это недоразумение, — сказал он.
— Возможно. Но заявление зарегистрировано. Мне нужно зафиксировать вашу позицию.
Дима положил лист обратно в папку. Аккуратно. Край к краю.
— Я знаю эту женщину. Но я не угрожал ей и не ломал дверь.
— Вы подтверждаете, что приезжали к ней?
Пауза. Короткая, но для Нелли она длилась так, будто кто-то нажал на стоп.
— Да. Приезжал.
Участковый записал что-то в блокнот. Потом поднял глаза на Нелли, словно хотел спросить, всё ли в порядке, но промолчал.
— Я оставлю вам копию заявления. Если хотите, можете обратиться к юристу. На данном этапе речь идёт о проверке.
Он встал. Надел ботинки. Кивнул обоим и ушёл.
В квартире осталась тишина. И папка. И запах его одеколона, дешёвого и хвойного, который почему-то держался ещё минут десять.
Нелли не кричала. Она села за стол, на то место, где только что сидел участковый, и сложила руки перед собой.
— Кто такая Воронина?
Дима стоял у окна. Смотрел во двор. Там дети качались на качелях, и скрип доносился даже через закрытое окно.
— Бывшая коллега, — сказал он.
— Бывшая коллега, к которой ты ездил трижды за месяц.
— Нелль, это не то, что ты думаешь.
Она подняла на него глаза. Спокойно. Без слёз. Слёзы появляются, когда человек ещё на что-то надеется. Нелли пока была на стадии, когда мозг просто собирает информацию.
— Тогда объясни, что это.
Он отошёл от окна. Сел напротив. Потёр лицо руками. Жест, который она видела тысячу раз: когда не платили зарплату, когда ломалась машина, когда мать звонила с претензиями.
— У неё мой долг. Денежный. Я занял у неё в прошлом году, когда нам не хватило на ремонт ванной. Помнишь, плитка подорожала?
— Ты занял у чужой женщины?
— Она не чужая. Мы работали вместе пять лет.
— А мне ты не сказал.
— Потому что ты бы не согласилась.
Он был прав. Она бы не согласилась. Но не потому что денег жалко. А потому что в их семье не было принято решать что-то за спиной. По крайней мере, Нелли так думала до этого вечера.
— Сколько?
— Сто двадцать тысяч.
Сумма была не катастрофическая. Не миллион. Не квартира. Сто двадцать тысяч, из-за которых кто-то написал заявление в полицию.
— И ты не вернул?
— Частично вернул. Оставалось сорок.
— А дверь?
Он замолчал. Потом сказал:
— Я не ломал дверь. Я стучал. Может, слишком сильно.
Нелли посмотрела на его руки. Большие, с сухими костяшками. Стучал. Может, слишком сильно. Это звучало как «не бил, просто толкнул». Из той же серии.
— Зачем ты к ней ездил?
— Она начала звонить на работу. Говорить коллегам. Я просил её подождать.
— Ты просил её подождать, а она написала на тебя заявление.
— Да.
Скрип качелей за окном стал громче. Или ей так показалось.
Ночь Нелли провела плохо. Не потому что плакала. Она не плакала. Просто лежала на своей стороне кровати, смотрела в потолок и пыталась вспомнить прошлый ноябрь.
Ремонт ванной. Плитка. Бригада узбеков, которые работали быстро, но шумно. Дима тогда сам платил мастерам, говорил: не лезь, я разберусь. Она обрадовалась. Подумала, какой ответственный. Взял на себя.
Взял на себя. И чужие деньги тоже.
Утром она встала раньше него. Сварила кофе. Два раза пролила молоко мимо чашки и один раз забыла выключить конфорку. Газ шипел, а Нелли стояла и смотрела на пустую сковородку, пока не почувствовала запах горящего масла.
Дима вышел из спальни в восемь. Посмотрел на неё. Она на него.
— Нелль...
— Мне нужно увидеть это заявление. Копию, которую он оставил.
— Зачем?
— Потому что я хочу понять, в чём именно тебя обвиняют. Не в твоём пересказе, а в её словах.
Он достал листы из ящика прихожей. Два листа, скреплённых степлером. Нелли села с ними за стол и читала медленно, водя пальцем по строчкам, как в школе.
Воронина Лариса Геннадьевна, 1981 года рождения. Проживает по адресу... Заявляет, что гражданин Рябов Д. А. неоднократно являлся к ней по месту жительства в агрессивном состоянии. Дважды стучал в дверь кулаком. Один раз повредил обшивку двери. Угрожал «разобраться», если она продолжит «портить ему жизнь». Имеются свидетели: соседка из квартиры напротив.
Нелли перечитала фразу про «портить жизнь». Потом ещё раз.
— Дим. Что значит «портить жизнь»?
— Она стала названивать мне и на работу. Я просил прекратить.
— А она просила вернуть деньги.
— Да.
— И кто из вас двоих в этой ситуации портит жизнь другому?
Он не ответил. Взял свою куртку с крючка и сказал, что опаздывает.
Дверь хлопнула. Негромко, но Нелли вздрогнула так, будто кто-то выстрелил.
На работе она сидела за компьютером и делала вид, что заполняет отчёт. На самом деле она набирала в поиске «Воронина Лариса» и название фирмы, где Дима работал три года назад.
Нашла не сразу. Сначала попала на какую-то Воронину из Краснодара, потом на парикмахера из Тулы. Социальные сети выдали нужную Ларису только через пятнадцать минут.
Фотография. Женщина лет сорока трёх. Тёмные волосы, аккуратная чёлка, серьги-капельки. Улыбается на фоне моря. Подпись: «Наконец-то отпуск».
Нелли рассматривала это лицо и пыталась что-нибудь почувствовать. Ревность. Злость. Отвращение. Ничего не приходило. Женщина как женщина. Серьги красивые.
Она пролистала дальше. Фотографии с корпоратива. 2022 год. На одной — групповое фото, человек двадцать. В третьем ряду слева стоял Дима. В первом ряду сидела Лариса. Между ними четыре человека.
Ничего подозрительного. Коллеги. Бывшие коллеги.
Нелли закрыла вкладку. Открыла снова. Закрыла. Потом сохранила ссылку в заметки и убрала телефон в сумку.
Вечером она позвонила подруге.
— Танюш, мне нужен совет.
— Что случилось?
— Участковый приходил к Диме. Какая-то женщина написала заявление. Говорит, он угрожал ей.
Таня помолчала.
— Подожди. Дима? Твой Дима? Который боится собак и извиняется перед кассирами?
— Мой Дима. Который, оказывается, занял у бывшей коллеги сто двадцать тысяч и не вернул.
— А тебе не сказал.
— Нет.
— Нелль. Ты понимаешь, что это может быть не про деньги?
Нелли понимала. Она об этом думала с утра. Просто не могла произнести это вслух. Пока кто-то другой не произнесёт первым.
— Я не знаю, — сказала она.
— А расписка есть?
— Какая расписка?
— На долг. Он давал расписку?
Нелли не знала. Она даже не спросила. Потому что вопрос о расписке подразумевал, что долг реален. А Нелли пока не была уверена, что «долг» — это правильное слово для того, что произошло между её мужем и женщиной с серьгами-капельками.
На следующий день после работы Нелли не поехала домой. Она поехала по адресу из заявления.
Зачем — она сама не могла толком объяснить. Может, хотела увидеть дверь. Ту самую повреждённую дверь. Или подъезд. Или район. Или что-нибудь, что сделает эту историю настоящей, а не листком бумаги с печатью.
Дом оказался обычным. Панелька, девять этажей, во дворе детская площадка с ржавой горкой. Нелли постояла у подъезда минут пять, чувствуя себя героиней плохого сериала. Потом развернулась и пошла обратно к остановке.
На полпути её окликнули.
— Девушка! Вы к кому-то?
Женщина лет шестидесяти, в куртке и с пакетом из «Пятёрочки». Соседка, вероятно.
— Нет, я... просто адрес перепутала.
— А то у нас тут ходят всякие. Недавно мужик один чуть дверь не вынес у Лариски с пятого. Участкового вызывали.
Нелли остановилась.
— Правда?
— Ну а чего мне врать. Я через стенку живу, всё слышала. Орал так, что у меня кошка под диван забилась. «Открой, поговорим!» — и кулаком по двери. Три раза приезжал, между прочим. Первые два Лариска его впускала. А на третий уже нет.
В пакете у женщины что-то звякнуло. Банки, наверное.
— Впускала? — переспросила Нелли.
— Ну да. Чай пили, что ли. Тихо сидели. А потом, видать, чего-то не поделили.
Нелли кивнула. Поблагодарила. Дошла до остановки, села на лавку и минут десять смотрела на проезжающие машины.
Чай пили.
Первые два раза он приходил, и она впускала. Тихо сидели. А на третий раз не открыла.
Это не похоже на историю про долг. Это похоже на историю про что-то другое. Про что-то, от чего внутри становится не горячо, а наоборот — холодно, как кафель в ванной зимой.
В той самой ванной, которую отремонтировали на чужие деньги.
Домой Нелли вернулась к восьми. Дима уже был. Разогрел себе суп, оставил кастрюлю на плите.
— Где была? — спросил он.
— Заезжала к Тане.
Он кивнул. Не проверил. Не уточнил. И Нелли подумала, что это тоже знак. Когда человек не задаёт вопросов, он либо доверяет, либо не хочет слышать ответ.
Она повесила куртку. Переобулась. Зашла на кухню. Суп на плите уже остывал, жирная плёнка покрывала поверхность.
— Дим.
— М?
— Я хочу спросить прямо. Один раз. И я хочу честный ответ.
Он поднял глаза от телефона.
— У тебя что-то было с этой Ларисой?
Молчание. Не секунда. Не две. Может быть, четыре. Но для кухни, где тикают часы на стене и капает кран, который они третий месяц собирались починить, четыре секунды — это очень много.
— Нет, — сказал он.
— Соседка говорит, что ты приходил к ней дважды и вы тихо сидели. А на третий раз она не открыла.
Он отложил телефон.
— Какая соседка?
— Не важно какая. Важно, что ты мне рассказываешь про долг, а выглядит это иначе.
Дима встал. Прошёлся по кухне. Открыл холодильник, закрыл. Зачем-то переставил магнит с совой, который их дочь Алёна привезла из Калининграда.
— Нелль. Я занял у неё деньги. Это правда. Я не вернул вовремя. Это тоже правда. Она стала звонить мне, потом на работу. Я поехал, чтобы договориться. Первый раз она согласилась подождать. Второй раз сказала, что подождёт до нового года. Третий раз не открыла и написала заявление.
— А почему не открыла?
— Не знаю. Может, испугалась.
— Чего испугалась? Ты же приходил «поговорить».
Он посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые понимают, что их версия трещит, но другой у них нет.
— Я повысил голос в прошлый раз. Когда она сказала, что пойдёт к тебе на работу и расскажет.
— Расскажет что?
— Про долг.
— Про долг, Дим? Или про то, что ты приезжал к ней домой и вы «тихо сидели»?
Он не ответил. Магнит с совой упал на пол. Он нагнулся, поднял, поставил обратно. Сова смотрела на Нелли круглыми глазами, будто тоже ждала ответа.
Следующие три дня они почти не разговаривали. Нелли готовила ужин, Дима ел. Нелли ложилась спать, Дима приходил позже. Утром она уходила первой.
Алёна позвонила в среду. Ей было двадцать два, она жила в Петербурге, снимала комнату с подругой и работала в кофейне, пока доучивалась на дизайнера.
— Мам, как дела?
— Нормально, Алён.
— Голос у тебя не нормальный.
— Устала просто.
— Вы с папой поругались?
Нелли хотела сказать «нет». Но дочь знала её лучше, чем ей хотелось бы.
— Немного.
— Из-за чего?
— Из-за ерунды. Бытовые дела. Не бери в голову.
Алёна помолчала. Потом сказала:
— Мам. Ты если что — говори. Я не маленькая.
— Я знаю, Алён. Всё хорошо.
Всё хорошо. Фраза, которую Нелли говорила столько раз, что она давно потеряла связь со значением. Всё хорошо, когда свекровь критикует борщ. Всё хорошо, когда на работе задерживают зарплату. Всё хорошо, когда к мужу приходит участковый.
Всё хорошо — это не про состояние. Это про привычку.
В четверг Нелли поехала к юристу. Не к дорогому, а к той женщине, которую посоветовала Таня. Маленький кабинет на втором этаже бизнес-центра, стол завален бумагами, на подоконнике кактус с красным цветком.
Юристку звали Ирина Павловна. Лет пятьдесят, короткая стрижка, на безымянном пальце два кольца.
— Рассказывайте.
Нелли рассказала. Про участкового. Про Ларису. Про долг. Про «тихо сидели». Про то, что Дима говорит одно, а выглядит всё иначе.
Ирина Павловна слушала, не перебивая. Потом щёлкнула ручкой.
— Заявление в полицию — это пока не уголовное дело. Это проверка. Участковый зафиксирует позиции сторон, опросит свидетелей. Если дверь действительно повреждена, могут квалифицировать как порчу имущества. Штраф или административка. Угрозы — сложнее. Нужны доказательства.
— А если она врёт про угрозы?
— Может врать. А может нет. Важно, что соседка подтверждает шум и крик.
Нелли сцепила пальцы.
— Ирина Павловна. Меня сейчас не юридическая сторона волнует. Меня волнует, зачем мой муж ездил к женщине три раза за месяц. Даже если из-за долга. Почему не перевёл деньги на карту? Почему не попросил меня? Почему вообще у неё занимал?
Ирина Павловна положила ручку.
— Я не семейный психолог. Но я скажу вам одну вещь, которую видела много раз за двадцать лет работы. Когда мужчина занимает деньги у женщины и скрывает это от жены, дело почти никогда не бывает только в деньгах.
Нелли кивнула. Она это знала. Просто хотела, чтобы кто-то произнёс это в маленьком кабинете с кактусом, чтобы слова стали реальными.
— Что мне делать?
— Для начала — выяснить, есть ли расписка. Если долг был оформлен, это хотя бы подтверждает версию вашего мужа. Если расписки нет... тогда вопрос, на каком основании она требует деньги и почему пишет заявление об угрозах, а не подаёт в суд о взыскании.
Нелли об этом не думала. Действительно. Если тебе должны сто двадцать тысяч, ты идёшь в суд. Нанимаешь юриста. Подаёшь иск. Ты не пишешь заявление об угрозах.
Если только дело не в другом.
В пятницу вечером Нелли ждала Диму дома. Приготовила ужин. Котлеты, пюре, салат. Поставила на стол две тарелки, как обычно. Достала из шкафа хорошие стаканы, те, что для гостей. Зачем — сама не поняла. Может, хотела, чтобы этот разговор выглядел важным.
Дима пришёл в семь. Увидел стол. Увидел стаканы.
— Что празднуем? — спросил он, и в голосе было что-то похожее на надежду.
— Садись.
Он сел. Нелли села напротив.
— Я была у юриста.
Его лицо не изменилось. Но пальцы, которыми он держал вилку, чуть побелели.
— Зачем?
— Затем, что к моему мужу пришёл участковый, а мой муж не счёл нужным объяснить мне ситуацию нормально.
— Я объяснил.
— Ты объяснил свою версию. Дим, я задам тебе вопрос. Если ты должен человеку деньги, почему этот человек пишет заявление об угрозах, а не подаёт в суд?
Он отложил вилку.
— Потому что расписки нет.
— Расписки нет?
— Нет. Я дал ей деньги... она дала мне деньги наличными. Без расписки.
— Сто двадцать тысяч наличными без расписки.
— Да.
Нелли налила себе воды из графина. Рука не дрожала. Она удивилась этому. Внутри всё тряслось, а рука была спокойна.
— Дим. Люди не дают сто двадцать тысяч наличными без расписки коллеге, с которым просто работали. Это делают, когда между людьми есть что-то большее.
Он молчал.
— Я не буду кричать. Я не буду швырять тарелки. У меня нет на это сил. Я просто хочу знать правду.
Он опустил голову. Потёр шею. Посмотрел на свои руки, будто видел их впервые.
— У нас было. Недолго. До ремонта. Я закончил это сам. Она не хотела заканчивать. Деньги были... не знаю. Может, она думала, что это нас связывает.
Котлеты на тарелке остывали. Пюре покрылось плёнкой. В хороших стаканах стояла вода, и на стекле оседали мелкие пузырьки.
Нелли смотрела на эти пузырьки. Маленькие, почти невидимые. Они поднимались со дна и исчезали на поверхности. Как те месяцы, когда Дима приходил домой, целовал её в лоб и ложился рядом, а она думала, что у них нормальная семья.
— Давно? — спросила она.
— Полтора года назад. Около трёх месяцев. Потом я всё прекратил.
— До ремонта или после?
— До.
— А деньги?
— Деньги были уже после. Когда я... когда мы уже не общались.
— То есть ты взял деньги у женщины, с которой спал, и на эти деньги сделал ремонт в нашей ванной.
Он не поправил её. Не уточнил. Не сказал «это было не так». Просто сидел и смотрел в тарелку.
Нелли встала. Убрала свою тарелку в холодильник. Вымыла стакан. Повесила полотенце.
— Я посплю у Тани, — сказала она.
— Нелль...
— Не надо. Просто не надо сейчас.
Она собрала сумку за четыре минуты. Зубная щётка. Бельё. Зарядка. Крем для лица, который она всегда забывала нанести, но зачем-то всегда брала с собой.
В прихожей она обулась, взяла ключи и открыла дверь.
— Алёне не звони, — сказала она. — Я сама ей скажу. Когда пойму, что говорить.
Дверь закрылась. Негромко. Замок щёлкнул один раз.
У Тани было тесно, тепло и пахло корицей. Таня пекла что-то на ночь, как всегда делала, когда нервничала сама или когда рядом нервничал кто-то другой.
— Ешь, — сказала она, поставив перед Нелли тарелку с булочками.
— Не хочу.
— Ешь всё равно.
Нелли откусила. Булочка была горячая, с изюмом. Изюм застрял в зубах, и Нелли потратила полминуты, пытаясь его достать языком, прежде чем поняла, что именно это маленькое дурацкое действие вернуло ей ощущение, что она жива и находится в реальности.
— Он признался, — сказала она.
— Про деньги?
— Про всё. Была другая женщина. Полтора года назад. Три месяца. Потом он сам закончил. Но деньги у неё взял уже после.
Таня села напротив. Подвинула к себе блюдце с булочкой, но не ела.
— Он дурак, — сказала она.
— Может быть.
— Нет, не может быть. Точно дурак. Спать с бабой, потом у неё же занять денег. Это даже не подлость. Это глупость такого масштаба, что хочется плакать.
Нелли не плакала. Она ела булочку и думала о ванной. О плитке. О том, как радовалась, когда ремонт закончился. Дима тогда купил новый коврик, мягкий, голубой, с маленькими рыбками. Алёна смеялась: «Пап, это же для детского сада». А он сказал: «Зато весёлый».
Весёлый коврик, купленный на деньги, которые дала женщина, с которой он спал. Вот так одна деталь может испортить всю комнату. И не только комнату.
В субботу Нелли осталась у Тани. В воскресенье тоже. Дима звонил дважды. Она не взяла трубку. Написал сообщение: «Я понимаю. Но мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста». Она прочитала и не ответила.
Алёна позвонила в понедельник утром.
— Мам. Папа звонил. Говорит, ты ушла. Что случилось?
— Я же просила его не звонить тебе.
— Он не звонил. Я сама набрала, потому что ты не берёшь трубку два дня.
Нелли вздохнула.
— Алён. У папы был роман. Полтора года назад. Недолгий. Он закончил сам. Но я узнала только сейчас. И узнала не от него.
— Мам...
— Я не хочу тебя втягивать. Но ты спросила, и я не буду врать.
Алёна помолчала. Потом сказала:
— Мне приехать?
— Нет. Мне нужно разобраться самой.
— А ты сможешь?
— Не знаю, Алён. Честно — не знаю.
Во вторник Нелли вернулась домой. Не потому что простила. И не потому что Дима позвал. А потому что в этой квартире были её вещи, её книги, её кружка с отколотым краем, которую она почему-то любила больше всех остальных кружек. И ещё потому что прятаться у подруги можно день, два, три. А потом нужно принимать решение.
Дима был дома. Сидел на кухне. Перед ним стоял остывший чай и лежала тетрадка. Нелли подошла ближе и увидела, что на странице написаны цифры. Даты, суммы, расчёты.
— Что это?
— Я считал. Сколько вернул, сколько осталось. Хочу перевести ей остаток и закрыть вопрос.
— Сорок тысяч?
— Тридцать восемь. Я в прошлом месяце ещё две перевёл.
Он показал ей историю переводов в телефоне. Нелли смотрела на экран. Воронина Л. Г. Пять тысяч. Семь тысяч. Десять тысяч. Ещё пять. Суммы мелкие, разрозненные. Как будто он отщипывал от зарплаты по кусочку.
— Почему мелкими?
— Чтобы ты не заметила.
Чтобы она не заметила. Опять.
Нелли села на стул. Тот самый, на котором сидела, когда участковый пришёл в первый раз. Стул скрипнул.
— Дим. Я не могу сейчас решить, что делать дальше. Мне нужно время.
— Сколько?
— Я не знаю. Может, неделю. Может, месяц. Может, полгода.
Он кивнул.
— Я никуда не денусь.
— Это не утешает.
Он принял удар молча. И это, пожалуй, было единственное, что он сделал правильно за последнее время.
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Они жили в одной квартире, но как будто в разных. Он спал на диване. Она в спальне. Утром он уходил первым. Вечером она готовила на двоих, но ела отдельно.
Однажды вечером Нелли зашла в ванную. Стояла босиком на голубом коврике с рыбками и смотрела на плитку. Бежевая, с мелким узором. Красивая. Дорогая. Выбирали вместе, в магазине на окраине, полтора часа ходили между стеллажами.
Полтора часа они выбирали плитку. А потом он уехал, взял деньги у Ларисы и заплатил мастерам. И каждый раз, когда Нелли принимала душ, она стояла на полу, за который заплатила другая женщина.
Она сняла коврик. Свернула. Отнесла на балкон.
Дима увидел это утром, но ничего не сказал.
Через три недели позвонил участковый. Сказал, что Воронина отозвала заявление. Ущерб двери возместили, и она претензий больше не имеет.
Нелли спросила Диму:
— Ты заплатил за дверь?
— Да.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч. Обивка.
— И остаток долга?
— Перевёл полностью. Вчера.
Он показал подтверждение. Тридцать восемь тысяч. Воронина Л. Г.
— Она приняла?
— Да. Написала «спасибо» и заблокировала меня.
«Спасибо» и заблокировала. Как будто весь этот ужас можно закрыть одним словом и кнопкой в телефоне.
Нелли убрала посуду после ужина. Вымыла сковородку. Протёрла стол. Движения были привычными, автоматическими, и именно в этой автоматичности она чувствовала что-то жуткое: жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Тарелки мылись, суп варился, кран капал.
А внутри всё было по-другому.
В начале декабря Алёна приехала на выходные. Вошла, сняла ботинки, обняла Нелли и сразу посмотрела в коридор.
— Пап дома?
— В магазине. Скоро придёт.
Алёна прошла на кухню. Огляделась. Заметила, что с холодильника исчез магнит-сова, который она привезла из Калининграда.
— А где сова?
Нелли не знала. Наверное, упала и закатилась куда-то.
Алёна села за стол и посмотрела на мать.
— Мам. Как ты?
— Нормально.
— Правда?
Нелли хотела опять сказать «всё хорошо». Но посмотрела на дочь — двадцать два года, короткая стрижка, серьги-гвоздики, взгляд внимательный и серьёзный — и поняла, что не может.
— Плохо, Алён. Мне плохо. Я не понимаю, как жить с человеком, которому я не верю. И не понимаю, как уйти от человека, с которым прожила двадцать три года.
Алёна не стала утешать. Не сказала «всё наладится» или «время лечит». Просто встала, включила чайник и достала из сумки коробку зефира.
— Вот. Это тебе. Из кофейни. Свежий.
Нелли открыла коробку. Зефир был розовый, в сахарной пудре. Одна штука слегка помялась в дороге.
— Спасибо, — сказала она.
И заплакала. Впервые за всё это время. Не из-за измены, не из-за участкового, не из-за Ларисы с её серьгами и заявлением. А из-за помятого зефира, который дочь везла два часа в сумке, чтобы мать почувствовала себя чуть лучше.
Алёна обняла её. Чайник закипел и щёлкнул. За окном начался дождь.
Дима вернулся из магазина, увидел Алёну, замер на секунду. Потом обнял дочь. Осторожно, будто она была из стекла.
— Привет, пап.
— Привет, Алён.
Они сели втроём за стол. Нелли разлила чай. Алёна ела зефир. Дима держал чашку двумя руками и молчал.
— Пап, — сказала Алёна. — Я знаю.
Он посмотрел на Нелли. Нелли не отвела взгляд.
— Мам мне рассказала. Не всё. Но достаточно.
Дима поставил чашку.
— Алён...
— Не надо объяснять. Я не судья. Я просто хочу понять одну вещь. Ты хочешь быть с мамой?
— Да.
— Нет, пап. Не «да» на автомате. Ты правда хочешь быть с мамой? Потому что хочешь. А не потому что привык.
Он опустил глаза. Потом поднял.
— Я хочу быть с ней. Не из привычки.
Алёна повернулась к матери.
— А ты?
Нелли молчала. Дождь за окном усилился. По стеклу текли кривые дорожки. Одна капля догнала другую, и они побежали вместе.
— Я не знаю, — сказала Нелли. — И это честный ответ. Я пока не знаю.
Алёна кивнула.
— Тогда не спешите оба.
Она доела зефир, помыла за собой чашку и ушла звонить подруге в комнату. Дима остался на кухне. Нелли тоже. Между ними стояли две пустые чашки и коробка из-под зефира с сахарной пудрой на дне.
Прошёл ещё месяц. Январь. Снег за окном. Отопление гудело, и батарея в спальне щёлкала по ночам.
Дима спал на диване до середины января. Потом однажды вечером Нелли сказала:
— Ложись в спальню. У тебя от дивана спина болит.
— Ты уверена?
— Я не уверена ни в чём. Но диван тебя доломает раньше, чем мы что-нибудь решим.
Он лёг в спальню. На свою сторону. Между ними было привычное расстояние — в ладонь. Но эта ладонь казалась пропастью.
Они не говорили о Ларисе. Не говорили об участковом. Не говорили о ванной. Жили рядом, как два человека, которые знают адрес общей боли, но обходят его, как яму на тротуаре.
В конце января Нелли зашла в ванную. Встала босиком на кафель. Холодный, как всегда зимой. Коврика не было, она так его и не вернула с балкона.
Постояла. Включила воду. Подождала, пока пойдёт горячая. Пар заволок зеркало.
Она стёрла пар ладонью. Посмотрела на своё отражение. Сорок пять лет. Морщинки у глаз. Волосы собраны в хвост. Лицо усталое.
Потом опустила глаза и посмотрела на плитку. Бежевую. С мелким узором.
Плитка была красивая. Она выбирала её сама. Вместе с Димой, полтора часа, между стеллажами. И ей нравился этот узор. До сих пор нравился.
И тогда Нелли подумала: можно разломать ванную. Сбить плитку. Снять коврик. Выбросить всё, что куплено на те деньги. Но ванная останется ванной. А разломанная — станет просто разломанной.
Можно разломать семью. А можно попробовать жить дальше в ней. Не как раньше, нет. Как раньше уже не получится. Но по-другому.
Она вышла из ванной, прошла на балкон, достала голубой коврик с рыбками. Отряхнула. Отнесла обратно.
Положила на пол.
Встала на него.
Холодно не было.
Вечером Дима пришёл с работы, зашёл в ванную помыть руки и остановился.
Коврик лежал на месте. Рыбки смотрели вверх.
Он вышел на кухню.
— Нелль.
— Да?
— Коврик...
— Я положила.
— Почему?
Она не объяснила. Она и сама не смогла бы. Просто повернулась к нему, посмотрела и сказала:
— Завтра у нас Алёна приезжает. Купи зефир. Розовый. Она любит розовый.
Дима кивнул.
На кухне капал кран. Третий месяц. Или уже четвёртый.
— И вызови сантехника, — добавила она. — Кран давно течёт.
Он достал телефон и начал искать номер.