Ключи лежали в коробке из-под торта. Свёкор любил такие штуки. Сюрпризы, обёртки, театральные паузы перед тем, как достать подарок.
Мы сидели у них на даче, отмечали день рождения Кости, моего мужа. Тридцать четыре года. Не круглая дата, не юбилей. Но Геннадий Васильевич, свёкор, сказал, что повод особенный.
— Особенный почему? — спросила я тихо, пока свекровь резала пирог.
Костя пожал плечами. Он сам не знал.
Геннадий Васильевич вышел на крыльцо, вернулся с коробкой. Белый картон, лента. Поставил перед сыном.
— Открывай.
Костя поддел крышку. Внутри лежали автомобильные ключи с брелоком. Новенькие, с биркой салона.
Свекровь Алла Михайловна улыбнулась краешком губ. Она знала. Конечно, знала.
— Пап, ты серьёзно?
— А я когда шутил?
Костя встал, обнял отца. Я тоже встала, тоже обняла. На глазах у меня было мокро, и я сама не поняла, от чего именно. От радости, наверное. Тогда мне казалось, что от радости.
Машина стояла за забором. Серебристая Kia Cerato, новая, с салонным запахом и плёнкой на сиденьях. Костя сел за руль, покрутил зеркало, включил магнитолу. Заиграло радио, какая-то попсовая песня. Он засмеялся.
— Ну отец даёт.
Я села рядом. Потрогала бардачок, козырёк. Всё новое, всё пахло пластиком и чем-то химическим, как в магазине электроники.
— Это же дорого, Кость.
— Ну он копил, наверное.
— Наверное.
Мы вернулись к столу. Пили чай. Свёкор рассказывал, как выбирал цвет, как торговался в салоне, как ему предложили чёрную, а он сказал: серебристая практичнее, не так видно пыль. Алла Михайловна кивала. Она вообще много кивала в присутствии мужа.
Домой мы ехали на этой машине. Костя вёл аккуратно, как будто боялся поцарапать воздух. Я смотрела в окно. Июльский вечер, тёплый, с запахом скошенной травы от обочины.
— Надо будет ОСАГО оформить, — сказал Костя.
— Ты же вписан?
— Не знаю. Отец сказал, документы в бардачке.
Я открыла бардачок. Там лежала папка. Тонкая, синяя, с кнопкой. Я щёлкнула кнопку, вытащила бумаги.
ПТС. Свидетельство о регистрации. Полис.
Я посмотрела на имя собственника.
Прочитала. Потом прочитала ещё раз, потому что первый раз мне показалось, что я ошиблась строчкой.
Не ошиблась.
Машина была оформлена на Аллу Михайловну. На свекровь.
Я не сказала Косте сразу. Сложила бумаги, убрала в папку, папку положила обратно. Кнопка не защёлкнулась с первого раза, и я провозилась секунд десять. Костя покосился.
— Что там?
— Всё нормально. Полис есть.
Он кивнул. Дальше ехали молча.
Дома я приняла душ, легла, открыла телефон. Закрыла. Снова открыла. Набрала в поиске: «если машина оформлена на другого человека». Потом стёрла и набрала: «подарок оформлен не на того кому подарили». Результаты были разные, но суть одна. Кто в документах, тот и хозяин.
Костя лёг рядом, обнял меня за плечо.
— Слушай, я всё ещё не верю. Отец вообще не из тех, кто…
— Кость.
— М?
— Машина на маму твою оформлена.
Он не сразу понял. Или сделал вид.
— В смысле?
— В ПТС. Собственник — Алла Михайловна Ревякина.
Он сел в кровати. Почесал затылок. Потом взял телефон, посмотрел на экран, положил обратно.
— Может, он просто… ну, для удобства. Чтобы страховка дешевле.
— Кость, какая страховка. Она не водит.
— Ну мало ли.
Он лёг обратно. Я почувствовала, как он напрягся. Плечо стало жёстким, будто деревянным.
— Я завтра позвоню ему, — сказал он.
— Ладно.
Он не позвонил ни завтра, ни послезавтра. Я не напоминала. Ждала.
Тут надо кое-что объяснить про свёкра.
Геннадий Васильевич был человеком щедрым. Это все говорили, и это было правдой. Он помог нам с первым взносом на ипотеку. Он подарил Косте на свадьбу часы. Он каждый Новый год привозил коробку мандаринов размером с чемодан и говорил: «Детям витамины нужны», хотя детей у нас пока не было.
Но щедрость у Геннадия Васильевича всегда шла вместе с контролем. Он давал деньги на ипотеку и потом три года спрашивал, какой у нас процент, не рефинансировали ли, не опаздываем ли с платежами. Он подарил часы и обижался, когда Костя их не надевал на семейный ужин. Он привозил мандарины и проверял через неделю, все ли съели.
Алла Михайловна была другой. Тихая, мягкая, всегда с краю. Она работала бухгалтером в поликлинике, ушла на пенсию два года назад. Водить не умела. Прав у неё не было. Машина ей была нужна как мне акваланг.
И вот на неё оформлен подарок сыну.
Я думала об этом, пока мыла посуду. Потом думала, пока гладила рубашки. Утюг шипел, а я стояла и смотрела на пар.
Может, правда для удобства. Может, так вышло. Может, Костя прав, и я накручиваю.
А может, и нет.
На четвёртый день Костя всё-таки позвонил отцу. Я слышала разговор из кухни. Костя стоял на балконе, но дверь была открыта.
— Пап, я тут посмотрел документы…
Пауза.
— Ну да, всё в порядке, просто… там мама указана.
Ещё пауза. Длиннее.
— Нет, я понимаю. Просто спрашиваю.
Он вернулся минут через пять. Сел за стол, взял кружку с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился.
— Ну что?
— Говорит, так проще было оформить. У мамы паспорт был с собой, а мой он забыл взять.
— Забыл взять твой паспорт, когда покупал тебе машину на день рождения?
Костя посмотрел на меня. Не зло. Устало.
— Лен, ну что ты хочешь от меня?
— Ничего. Я просто спросила.
— Он сказал, переоформим потом. Когда будет время.
— Когда будет время.
— Да.
Он допил чай. Я вымыла его кружку. На дне остался коричневый кружок от заварки, я тёрла его губкой и думала, что «потом» у Геннадия Васильевича обычно означает «никогда». Три года назад он обещал отдать Косте старый гараж. «Потом оформим, сынок.» Гараж до сих пор на нём.
Неделю мы ездили на машине, и всё было хорошо. Костя возил меня в магазин, мы съездили к моей маме в Серпухов, прокатились по набережной вечером. Машина была удобной, тихой, с хорошим кондиционером. Я почти забыла про документы.
Почти.
А потом позвонила Алла Михайловна.
Она позвонила не мне, а Косте. Но Костя был в душе, и телефон лежал на столе. Я увидела имя на экране и сняла трубку.
— Костенька?
— Нет, Алла Михайловна, это Лена.
— А, Леночка. А Костя далеко?
— В душе. Перезвонить?
— Да нет, ты ему передай. Папа просил, чтобы Костя машину в субботу пригнал. К нам.
— Зачем?
Она замолчала. Я услышала, как на заднем фоне что-то звякнуло. Чайник, наверное.
— Папе нужно на дачу съездить. Стройматериалы забрать.
У меня внутри что-то щёлкнуло. Как та кнопка на папке.
— А Костя при этом будет?
— Нет, папа сам. Он же водит.
— Алла Михайловна, это Костина машина.
Опять пауза. Длинная.
— Ну Леночка, это же семья. Папа попросил, что тут такого.
Я не стала спорить. Сказала, что передам. Положила трубку.
Костя вышел из душа, вытирая голову полотенцем. Я передала. Он пожал плечами.
— Ну пусть съездит.
— Кость, ты слышишь, что я говорю? Он не попросил тебя отвезти. Он попросил машину.
— Ну и что?
— Как будто она его.
Костя бросил полотенце на стул. Оно съехало на пол. Он не поднял.
— Лен, хватит. Человек попросил машину на один день. Нормальная просьба.
— А если бы она была оформлена на тебя, он бы тоже так попросил?
Он не ответил. Ушёл в комнату. Я подняла полотенце, повесила на крючок. Руки были сухие, но мне казалось, что они мокрые.
В субботу Костя отогнал машину к родителям. Вернулся на электричке. Был хмурый, молчаливый. Я сварила суп, он съел тарелку, сказал «спасибо» и ушёл смотреть футбол.
Машину Геннадий Васильевич вернул через три дня. Не через один, как обещал. Через три. На заднем сиденье остались опилки, а на бампере была царапина. Небольшая, сантиметров пять, но свежая.
— Пап, тут царапина, — сказал Костя по телефону.
Я стояла рядом и слышала голос свёкра в динамике.
— Где? А, это на парковке, наверное. Ерунда, заполируешь.
Заполируешь. Не «я заполирую». Не «я отдам в сервис». Заполируешь.
Костя положил трубку.
— Лен, не начинай.
Я не начала.
Прошло ещё две недели. За это время Геннадий Васильевич попросил машину ещё раз. На этот раз нужно было отвезти Аллу Михайловну к врачу. Костя отвёз сам, отпросился с работы. Вернулся к обеду.
— Мог бы и такси вызвать, — сказала я.
— Мам, ей неудобно в такси.
— А тебе удобно с работы отпрашиваться?
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то очень некрасивое.
— Это моя мать, Лен.
— Я знаю, чья она мать. Я не про неё. Я про то, что машина якобы наша, а пользуется ей кто хочет.
— Пользуется мой отец. Который её купил.
— Подарил. Он её подарил, Кость. Подарок — это когда отдал и всё.
Мы стояли в прихожей. Он снимал кроссовки, я держала в руках пакет из аптеки, который мне нужно было разобрать. Разговор застыл. Я ушла в кухню, он ушёл в комнату. Пакет из аптеки так и провалялся на тумбочке до вечера.
Через месяц после «подарка» я поехала на работу на машине. Утром было прохладно, я включила подогрев сиденья и подумала, что машина правда хорошая. Удобная. Если бы не вся эта история, я бы просто радовалась.
На работе коллега Наташа спросила, что за машина. Я рассказала. Не всё, просто что свёкор подарил.
— Классный свёкор, — сказала Наташа.
— Ага.
— На кого оформил?
Я молчала секунду.
— На свекровь.
Наташа отставила чашку.
— Это не подарок, Лен. Это аренда с правом отъёма.
Я засмеялась. Потому что это было смешно. И потому что это была правда.
Вечером я решила поговорить с Костей серьёзно. Не на ходу, не в прихожей, не между делом. Сделала ужин, убрала телефон, села напротив.
— Кость, давай про машину.
— Опять?
— Не опять. Нормально поговорим.
Он отодвинул тарелку. Вилка звякнула о край.
— Говори.
— Мне некомфортно ездить на машине, которая нам не принадлежит.
— Она нам принадлежит.
— Юридически нет.
— При чём тут юридика?
— При том, что завтра твой папа может забрать её насовсем. И мы ничего не сделаем.
— Зачем ему забирать?
— Я не знаю. Но он может. Потому что она на маме. А мама делает то, что скажет папа.
Костя откинулся на спинку стула. Потёр лицо ладонями. Я видела, что он понимает. Он не глупый. Он просто не хотел с этим разбираться.
— Ладно. Я поговорю с ним. Попрошу переоформить.
— Когда?
— На выходных.
— Хорошо.
Он вернул тарелку на место, доел. Я вымыла посуду. Мы посмотрели серию какого-то сериала, и всё было нормально. Почти.
На выходных мы поехали к родителям Кости. Обычный визит: обед, чай, пирожки Аллы Михайловны с капустой. Геннадий Васильевич был в хорошем настроении, рассказывал про соседа, который вырыл бассейн и затопил свой же погреб.
После обеда Костя вышел с отцом на крыльцо. Я осталась с Аллой Михайловной. Помогала убирать со стола.
— Леночка, тебе варенье отложить? Вишнёвое, свежее.
— Спасибо, Алла Михайловна.
Она доставала банки из шкафа. Руки у неё были маленькие, аккуратные, с коротко стрижеными ногтями. Она ставила банки на стол ровно, как будто расставляла фигуры на шахматной доске.
— Алла Михайловна.
— Да?
— Вы знали, что машина на вас?
Она не уронила банку. Не вздрогнула. Просто остановилась на секунду, а потом поставила варенье на стол и повернулась ко мне.
— Леночка, Гена так решил.
— Но почему?
Она поправила фартук. Потянула за завязку, хотя та и так была ровная.
— Он говорит, молодые непредсказуемые. Вдруг разведётесь, вдруг продадите, вдруг что. А так… под контролем.
Под контролем.
Меня будто обдало чем-то холодным. Не потому что я этого не предполагала. А потому что услышала вслух.
— Он нам не доверяет.
— Ну что ты, Леночка. Доверяет. Просто… перестраховывается.
Она улыбнулась. Виновато, как улыбаются люди, которые знают, что несут чепуху, но не могут по-другому.
Я не стала продолжать. Взяла банку варенья. Сказала спасибо.
Костя вернулся с крыльца через полчаса. Я поняла по его лицу раньше, чем он открыл рот.
— Он сказал нет?
— Не то чтобы нет. Он сказал, что торопиться некуда.
Мы сели в машину. В ту самую машину. Серебристую, чистую, с подогревом сидений и царапиной на бампере, которую Костя так и не заполировал.
— Кость, что он конкретно сказал?
— Сказал, что переоформление стоит денег, что сейчас неудобно, что через полгода можно вернуться к вопросу.
— Через полгода.
— Да.
Он завёл мотор. Я пристегнулась. На зеркале болтался ароматизатор в виде ёлочки, его повесил Геннадий Васильевич, когда возил стройматериалы. Запах давно выветрился, но ёлочка осталась. Костя её не снял.
Всю дорогу я молчала. Не от обиды. От чего-то другого. Я пыталась понять, что чувствую, и не могла подобрать слово. Это было не злость. Не разочарование. Скорее такое ощущение, когда стоишь в чужой квартире и вроде бы тебя пригласили, и вроде бы всё по-дружески, но ты точно знаешь: ключей тебе не дадут.
А потом случилось кое-что, из-за чего вся эта история перестала быть тихой.
В сентябре мне позвонила незнакомая женщина. Представилась Ириной, сказала, что она из страховой компании. Вежливая, быстрая, с деловым голосом.
— Елена Сергеевна, вы эксплуатируете автомобиль Kia Cerato, государственный номер…
— Да.
— Владелица автомобиля, Ревякина Алла Михайловна, подала заявление на расторжение полиса ОСАГО.
Я перехватила телефон другой рукой. Левая вспотела.
— Что значит расторжение?
— Она подала заявку на возврат части премии в связи с досрочным расторжением. Я звоню уточнить, не ошибка ли это, потому что автомобиль активно эксплуатируется.
— Когда она подала?
— Вчера.
Я поблагодарила и положила трубку. Потом села на стул в коридоре. В этом стуле был расшатанный болт, и он всегда чуть качался, а я всё время забывала починить.
Алла Михайловна расторгает полис. Не Геннадий Васильевич. Алла Михайловна. Своей рукой, своим паспортом.
Сама она бы не стала. Она с трудом пользовалась банковским приложением. Значит, ей сказали.
Я набрала Костю.
— Можешь говорить?
— Коротко.
— Твоя мама расторгает ОСАГО на машину.
Тишина.
— Что?
— Мне позвонили из страховой. Она вчера подала заявление.
— Подожди. Зачем?
— Я не знаю, Кость. Но без ОСАГО мы ездить не можем.
— Я перезвоню.
Он перезвонил через час. Голос был ровный, но я уже научилась по его голосу различать: ровный от спокойствия и ровный от того, что внутри трясёт.
— Отец говорит, что хочет поменять страховку на более дешёвую. Переоформить на другого страховщика.
— Кость, он мог просто нам сказать.
— Он говорит, не хотел беспокоить.
— Не хотел беспокоить. Он расторгает наш полис без предупреждения, а мы ездим без страховки, и он не хотел беспокоить.
Костя помолчал. Я слышала, как на заднем фоне кто-то разговаривает. Видимо, коллеги.
— Лен, я разберусь.
— Ты это уже говорил.
— Я разберусь.
Он разобрался. Через три дня полис был оформлен заново. Но когда я посмотрела, кто вписан как допущенный водитель, обнаружила, что Геннадий Васильевич добавил туда себя. Раньше его не было.
Я долго смотрела на эту строчку. Потом закрыла приложение, положила телефон экраном вниз и пошла варить макароны. Вода закипала медленно, пузыри поднимались со дна лениво, как будто тоже не торопились никуда.
Тогда я впервые подумала: а что, если дело не в страховке и не в удобстве? Что, если машина вообще не подарок?
Что, если это поводок?
Мы привыкли к ней. Мы ездили на ней каждый день. Костя на работу, я по выходным в магазин и к маме. Она стала частью жизни. А жизнь стала зависеть от звонка свёкра.
Я вспомнила гараж. Три года назад Геннадий Васильевич обещал его Косте. «Потом оформим». Гараж стоит. Костя иногда хранит там колёса. Но гараж не его. Если завтра свёкор скажет забирай колёса, Костя заберёт.
Я вспомнила ипотеку. Первый взнос. Геннадий Васильевич дал деньги и потом два года звонил каждый месяц пятнадцатого числа, в день платежа. Спрашивал: «Заплатили?» Костя злился, но терпел.
Всё это складывалось в одну картину, и картина была не про щедрость. Она была про верёвочку. Длинную, мягкую, но верёвочку.
В октябре я решила поговорить со свёкром сама.
Я не стала предупреждать Костю. Знала, что он скажет «не надо» и «я сам разберусь». А сам не разберётся, потому что с отцом он разбираться не умел. Не научился за тридцать четыре года.
Я приехала к ним в среду, после работы. Алла Михайловна была на прогулке, кстати, она в последнее время ходила в парк, полтора часа по кругу, врач посоветовал. Я это знала и подгадала.
Геннадий Васильевич открыл дверь. Удивился, но впустил.
— Леночка, а Костик знает, что ты?
— Нет.
Он замолчал на секунду. Потом жестом пригласил на кухню.
Кухня у них была маленькая, с клеёнкой на столе. Клеёнка в подсолнухах, старая, местами потёртая до белизны. На подоконнике стоял кактус, который цвёл раз в три года, и рядом стакан с ручками.
— Чай?
— Нет, спасибо. Геннадий Васильевич, я хочу поговорить про машину.
Он сел напротив. Сложил руки на столе. Большие руки, рабочие, с широкими пальцами. Он всю жизнь работал инженером на заводе, а по выходным строил эту самую дачу.
— Что про машину?
— Переоформите её на Костю.
Он не мигнул.
— Леночка, мы же обсуждали. Полгода.
— Полгода прошли ещё до того, как вы их назвали. Вы это и сами знаете.
Он потёр большим пальцем клеёнку. Подсолнух под его рукой стёрся почти до прозрачности.
— Леночка, ты молодая. Ты не понимаешь. Я жизнь прожил. Я видел, как люди получают и не ценят.
— Мы ценим.
— Ценит тот, кто знает, что может потерять.
Вот оно. Вот эта фраза. Он произнёс её спокойно, как что-то само собой разумеющееся. Ценит тот, кто знает, что может потерять. Он буквально сказал мне: машина на свекрови, потому что мы должны бояться.
Я посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. Он был уверен, что прав. Абсолютно уверен.
— Геннадий Васильевич. Мы с Костей взрослые люди. Мы сами платим ипотеку, сами работаем. Подарок, это когда отдал. Без условий.
— А кто говорит про условия? Никаких условий нет.
— Есть. Вы забираете машину когда хотите. Вы расторгаете страховку без нашего ведома. Вы вписываете себя в полис. Вы решаете за нас.
Он встал. Подошёл к окну. За окном висели капли, начинался дождь.
— Лена. Я купил эту машину на свои деньги.
— И подарили. Словами «с днём рождения, сынок».
Он обернулся.
— А если Костя завтра разобьёт её? Или продаст, чтобы… не знаю… на отпуск?
— Это его право. Если это его машина.
Он усмехнулся. Не зло. С таким выражением, с каким смотрят на ребёнка, который говорит, что хочет стать космонавтом.
— Ладно, Леночка. Я подумаю.
— Нет. Не подумаю. Когда?
Он снова сел. Потёр ладони друг о друга.
— Тебе Костя сказал прийти?
— Нет. Я сама.
— Сама.
Он помолчал.
— Ну ладно. До конца месяца.
Я не поверила. Но кивнула. Встала. Он проводил меня до двери. В коридоре пахло борщом, видимо Алла Михайловна варила перед прогулкой.
— Леночка.
Я обернулась.
— Ты хорошая жена. Костику повезло.
Он сказал это так, будто сделал комплимент. Но я услышала другое. Я услышала: «Ты хорошо воюешь за своё».
Дома я рассказала Косте. Он был злой. Не на отца. На меня.
— Ты зачем туда поехала?
— Потому что ты не поехал.
— Я бы поехал!
— Когда? На пенсии?
Он ходил по комнате. Потом остановился, сел на диван, упёрся локтями в колени.
— Ты не понимаешь. Он обидится.
— Кость, ему шестьдесят три года. Он не ребёнок.
— Ему будет неприятно.
— А нам приятно?
Он посмотрел на меня исподлобья. И вдруг сказал:
— А может, он прав?
Я думала, что ослышалась.
— Что?
— Может, он прав. Может, лучше так. Он купил, он контролирует. По крайней мере, честно.
— Кость, ты себя слышишь?
— Слышу. Я просто… мне проще так. Когда он решает. Мне не надо думать.
Вот это было больнее всего. Не машина. Не документы. Не свёкор с его контролем. А то, что мой муж в тридцать четыре года сказал мне: мне проще, когда папа решает.
Я не ответила. Ушла в ванную, включила воду и стояла так минуты три. Вода текла в раковину, я смотрела на струю и считала плитку на стене. Четырнадцать рядов.
До конца месяца оставалось одиннадцать дней.
Геннадий Васильевич не звонил. Алла Михайловна тоже.
Я ждала. Костя молчал. Мы не ссорились, но между нами было что-то новое. Как перегородка из матового стекла. Вроде видно, а не дотронуться.
На двадцать восьмое число я не выдержала и позвонила сама.
— Геннадий Васильевич, здравствуйте. Это Лена.
— Здравствуй, Леночка.
— Вы обещали до конца месяца.
Пауза.
— Леночка, тут такое дело. Аллочке нехорошо, давление скачет. Мы всю неделю по врачам. Не до бумаг.
У меня внутри что-то дрогнуло. Может, правда давление. Может, и нет. Я не знала, верить или не верить, и это было самое неприятное.
— Алла Михайловна нормально себя чувствует?
— Получше. Но пока отдыхает.
— Хорошо. Выздоравливайте. Но я перезвоню.
— Перезвони, Леночка.
Он положил трубку. Я сидела на кухне и крутила в пальцах ручку от ящика. Ручка была чуть расшатана, как тот стул в коридоре. Много вещей в нашей квартире были чуть расшатаны, и я всё время собиралась их починить.
В начале ноября я сделала то, чего не планировала.
Я пришла к юристу. Не к адвокату, не в контору. К знакомой Наташиной сестре, которая работала в агентстве недвижимости и разбиралась в документах. Её звали Марина, она была маленькая, круглая, в очках с толстой оправой, и пила кофе из кружки с надписью «Не сегодня».
Мы сели в кафе рядом с её офисом. Я рассказала всё.
Марина слушала, помешивая сахар. Ложка стучала о стенки кружки мерно, как метроном.
— Лен, юридически тут всё просто. Машина принадлежит тому, на кого оформлена.
— Я понимаю.
— Если свекровь захочет её продать, подарить, утилизировать, вы ничего не сделаете.
— Она не захочет.
— Она, может, и нет. А свёкор?
Марина поставила ложку на салфетку. На салфетке осталось коричневое пятно.
— У вас два варианта. Или они переоформляют добровольно. Или вы перестаёте пользоваться чужой собственностью.
— Третьего нет?
— Можно через суд попробовать доказать, что это дарение. Но устное дарение автомобиля… тебе нужны свидетели, нужно подтверждение, что ты несла расходы на содержание. И даже тогда шансы не стопроцентные. Плюс вы судитесь с родителями мужа. Сама понимаешь.
Я понимала.
— Марин, а если я просто куплю свою машину? Сама?
Она посмотрела на меня поверх очков.
— А деньги?
— Найду.
Она улыбнулась. Не снисходительно. Тепло.
— Тогда найди. И оформи на себя.
Я начала считать. У нас была ипотека, были обычные траты, была моя зарплата сорок восемь тысяч и Костина семьдесят. На подержанную машину нужно было тысяч пятьсот, если нормальную. У меня на карте лежало сто двадцать. Остальное нужно было либо копить, либо брать в кредит.
Я открывала калькулятор каждый вечер. Вбивала цифры, меняла сроки, проценты. Потом закрывала и открывала снова. Костя спрашивал, что я делаю. Я говорила «ничего». Он не настаивал.
В середине ноября позвонил Геннадий Васильевич. Сам. Впервые за полтора месяца.
— Костик дома?
— На работе.
— Передай ему: пусть привезёт машину на выходных. Мне на шиномонтаж надо, зимнюю резину поставить.
Он говорил так, будто просил стакан воды. Просто, буднично. Будто это его машина и всегда была его.
— Геннадий Васильевич.
— Да?
— Переоформление. Вы обещали.
Он вздохнул. Не раздражённо, нет. Устало. Как будто я была мухой, которая жужжит над его обедом.
— Леночка, я же сказал. После Нового года разберёмся.
— Вы говорили до конца октября.
— Обстоятельства изменились.
— Какие обстоятельства?
— Аллочке нездоровится. Бумаги, нотариус, это всё нервы. Ей сейчас нельзя нервничать.
Он использовал свекровь как щит. Я это поняла так ясно, как будто он нарисовал схему.
— Хорошо, — сказала я. — Машину я передам через Костю. Но я хочу, чтобы вы знали: после Нового года я спрошу снова.
— Спроси, Леночка. Спроси.
Он положил трубку.
Я стояла в коридоре, прижимая телефон к уху, хотя гудков уже не было. Потом убрала его в карман и пошла на кухню. На столе стояла чашка с утренним чаем, который я так и не допила. Чай был абсолютно холодный. Я вылила его в раковину и вымыла чашку очень тщательно, до скрипа.
В декабре я приняла решение.
Не рассказывала Косте. Не советовалась с мамой. Не звонила Наташе. Просто зашла на сайт автокредитов, заполнила заявку, получила одобрение и выбрала машину.
Hyundai Solaris, трёхлетний, серый, пробег шестьдесят тысяч. Триста восемьдесят тысяч. Сто двадцать своих, остальное кредит на два года.
Я приехала в салон после работы. Менеджер, молодой парень в мятом пиджаке, оформил всё за два часа. Я подписала договор, получила ключи, вышла на парковку.
Машина была не новая. На заднем сиденье осталось пятно от чего-то, может от кофе. Руль был немного потёрт. В бардачке лежала чужая зажигалка.
Но в ПТС стояло моё имя. Елена Сергеевна Ревякина.
Я села в машину, положила руки на руль и сидела так минут пять. Ничего не включала. Просто сидела.
Домой я приехала на своей машине. Поставила её во дворе. Поднялась в квартиру.
Костя был на кухне, разогревал что-то в микроволновке.
— Ты поздно.
— Кость, выйди на балкон.
Он вышел. Посмотрел вниз. Увидел серый Solaris.
— Это чья?
— Моя.
Он повернулся ко мне. На лице было столько всего сразу, что я не смогла разобрать.
— В каком смысле твоя?
— Купила. На себя. В кредит.
Он молчал секунд десять. Микроволновка пикнула, но он не пошёл.
— Лен, мы же не обсуждали.
— А когда мы что обсуждали? Ты с отцом обсуждаешь. Я с тобой пытаюсь. Никто ни с кем не договаривается.
Он сел на стул. Тот самый расшатанный стул в коридоре. Стул качнулся.
— Сколько кредит?
— Двести шестьдесят. На два года.
— Лен, у нас ипотека.
— Я знаю, сколько у нас ипотека. Я буду платить из своей зарплаты.
— Это наш общий бюджет.
— Машина твоего отца тоже была нашей общей? Или его?
Он потёр лоб. Встал. Сел. Снова встал. Ушёл на кухню, достал тарелку из микроволновки, обжёгся, поставил обратно.
— Ты могла хотя бы предупредить.
— Мог и твой отец.
Он посмотрел на меня. И я увидела, что он не злится. Он растерян. Как человек, который привык, что решения принимают за него, а тут кто-то вдруг взял и сделал сам.
— Кость. Я не хочу ездить на машине, которую у нас могут забрать. Я хочу свою. Старую, в кредит, с пятном на сиденье. Но свою.
Он кивнул. Не сразу. Сначала потёр подбородок, посмотрел в окно, потом кивнул.
— Ладно.
— Ладно что?
— Ладно, ты права. Наверное.
«Наверное» меня немного кольнуло. Но я промолчала. Достала из микроволновки тарелку, поставила ему на стол. Он ел молча, а я сидела напротив и думала, что этот «наверное» потом станет «точно». Не сейчас. Потом.
На следующий день Костя отогнал Kia Cerato к родителям. Вернулся на моём Solaris. Молчал всю дорогу, я не спрашивала.
Вечером позвонил Геннадий Васильевич. Мне.
— Леночка, я не понял. Костик привёз машину и сказал, что вы не будете ей пользоваться.
— Всё верно.
— Как это «не будете»? Я подарил!
— Геннадий Васильевич, вы подарили машину, которая юридически принадлежит Алле Михайловне. Мы полгода просили переоформить. Вы каждый раз откладывали.
— Я же сказал, после Нового…
— Я купила свою машину. Оформлена на меня. Мы будем ездить на ней.
Тишина. Долгая. Я слышала его дыхание в трубке.
— Ты обиделась.
— Нет. Я решила.
— Это разные вещи?
— Очень разные.
Он помолчал ещё.
— Зря ты так, Лена. Я хотел как лучше.
— Я знаю. Но лучше, это когда доверяешь.
Он не ответил. Я сказала «до свидания» и положила трубку.
Ноги подрагивали. Я села на пол прямо в коридоре, рядом с обувной полкой. На нижней полке стояли мои старые кроссовки, с развязанным шнурком. Я завязала шнурок. Зачем-то очень аккуратно.
Новый год мы встречали у моей мамы. К Ревякиным заехали второго января, на полчаса. Алла Михайловна накрыла стол, достала оливье, селёдку под шубой, свой фирменный холодец.
Геннадий Васильевич был непривычно тихий. Сидел в торце стола, ел молча. На меня смотрел, но не заговаривал.
Когда мы собирались уходить, он остановил Костю в коридоре.
— Костик, задержись на минуту.
Я уже надела куртку. Стояла у двери. Алла Михайловна протянула мне пакет с едой.
— Леночка, тут котлеты. И пирожков положила.
— Спасибо, Алла Михайловна.
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были усталые, с красными прожилками. Давление, видимо, правда скакало.
— Леночка.
— Да?
— Ты на нас не сердись.
Я не нашлась, что ответить. Просто взяла пакет.
Костя вышел через пять минут. Молча сел в мой Solaris. Мы отъехали от дома, и на светофоре он сказал:
— Отец хочет переоформить Kia на меня.
Я не повернула голову. Смотрела на красный свет.
— Зачем?
— Говорит, ему неудобно. Машина стоит, никто не ездит. Расходы на содержание.
— А раньше ему было удобно?
Загорелся зелёный. Я тронулась.
— Лен, может, он понял.
— Может.
— Ты против?
Я подумала. Не долго. Секунды три.
— Пусть оформляет на тебя. Только на тебя. С договором дарения. Через нотариуса. С бумагой.
— С бумагой?
— С бумагой, Кость. Чтобы не было «потом», «после Нового года» и «обстоятельства изменились».
Он кивнул.
Мы доехали до дома. Я выключила мотор. Во дворе было тихо, снег лежал на детской площадке ровным слоем, и на горке кто-то забыл варежку. Красную, маленькую, детскую.
Костя взял меня за руку.
— Лен.
— М?
— Спасибо.
— За что?
Он не ответил. Просто сжал руку чуть крепче.
Мы сидели так минуту, может две. В машине было тепло. Мотор остывал, тикая, как часы. На лобовом стекле медленно таяли снежинки.
В конце января Kia Cerato была переоформлена на Константина Геннадьевича Ревякина. Договор дарения, нотариальное заверение, всё как положено. Я ездила с ними к нотариусу. Не потому что не доверяла. Просто хотела видеть, как бумага ложится на стол и на ней стоит правильное имя.
Нотариус был пожилой, с усами, в кабинете пахло бумагой и чем-то сладким, как будто кто-то перед нами ел булочку. Он прочитал договор вслух, и Геннадий Васильевич подписал. Рука у него была твёрдая.
На выходе свёкор остановился на крыльце. Посмотрел на обе машины: серебристую Kia и мой серый Solaris.
— Две машины, — сказал он. — Серьёзная семья.
Я не поняла, шутит он или нет. Костя усмехнулся. Алла Михайловна поправила шарф.
Мы разъехались по своим машинам. Я села в свой Solaris. На сиденье лежал пакет из «Пятёрочки», в нём были яблоки, кефир и пачка гречки. Обычный набор обычного вечера.
Я завела мотор. Кредит оставался ещё на полтора года. Руль был потёртый. Зажигалку из бардачка я так и не выбросила.
Но в ПТС стояло моё имя. И это было единственное, что имело значение.
Смешно сказать, но зажигалку я потом использовала один раз. Зажгла свечку на торте, когда Косте исполнилось тридцать пять. Свёкор подарил ему удочку. Хорошую, дорогую.
Оформлять её было не на кого.
Костя засмеялся. Я тоже. Алла Михайловна улыбнулась. Геннадий Васильевич покачал головой и тоже засмеялся, хотя я не уверена, что он понял, над чем мы смеёмся.
А может, и понял. Просто не стал уточнять.