"Вчера на многих участках Юго-Запад. фронта после сильного обстрела неприятельских позиций, был произведен прорыв их линий и в общем захвачено в плен 13 000 чел., - записал в своем дневнике 110 лет назад, 23 (5 июня) 1916 года, император и верховный главнокомандующий Николай II. В историю эта операция вошла как Брусиловский прорыв, но свое нынешнее название она получило много позже, после революции. Современники оценивали ее куда менее восторженно, чем советские военные историки.
Собственно, и сам Алексей Брусилов, командующий русским Юго-Западным фронтом в году Первой мировой войны, признавал в своих мемуарах, что "никаких стратегических результатов операция не дала". Но генерал возлагал за это вину на Ставку, "которая ни в какой мере не выполнила своего назначения" и на "смежников", другие фронты, прежде всего на Западный, который "главного удара так и не нанес", не поддержал наступление Юго-Западного фронта. "Я остался один", - горестно заключает военачальник.
Две судьбы
Алексею Эверту, командующему Западным фронтом, Брусилов посвятил в своих воспоминаниях немало гневных строк, коря того за нерешительность и некомпетентность. Называет даже его действия "преступными".
"Будь другой Верховный главнокомандующий - за подобную нерешительность Эверт был бы немедленно смещен и соответствующим образом заменен, - негодует Брусилов. - Но при том режиме, который существовал в то время, в армии безнаказанность была полная". Таким Эверт, в общем-то, и вошел в историю: бездарным, некомпетентным, трусливым, завидовавшим славе "прорывного" полководца.
"Впоследствии до меня дошли сплетни, будто Эверт однажды сказал: «С какой стати я буду работать во славу Брусилова»", - пишет Брусилов. Добавляя, правда: "Я, конечно, этому не верю". Возможно, и впрямь не верил. Но сделал при этом все, чтобы разрушить репутацию коллеги.
Между тем до Брусиловского прорыва, который тогда называли Луцким, никаких репутационных проблем у Алексея Ермолаевича Эверта не было. Отличился во время русско-японской войны, был награжден золотым оружием с надписью "За храбрость". Провел множество успешных операций во время Первой мировой войны.
В октябре 1915 года был награжден орденом Святого Георгия - высшей военной наградой Российской империи - 3-й степени. И тоже не за красивые глаза, а "за полное поражение двумя корпусами в мае одного из австрийских корпусов, за нанесение поражения в июне нескольким австрийским дивизиям на Люблинском направлении, за искусное маневрирование войсками в сентябре, воспретившее прорыв противника между городами Двинском и Сморгонью".
Что же случилось с прославленным военачальником летом 1916 года? А ничего не случилось. Обвинения Эверта в бездействии абсолютно несправедливы, доказывает военный историк Сергей Нелипович: "Его Западный фронт начал наступление, которое противник отразил. Алексеев (начальник штаба верховного главнокомандующего. - "МК") после неудачи Западного фронта переносит главный удар в полосу Брусилова".
Так же несправедливы утверждения, что Эверт якобы находился в привилегированном положении по сравнению с Брусиловым. Все было ровно наоборот. Неудачная Барановичская операция Западного фронта не в последнюю очередь связана с ослаблением армий Эверта в пользу брусиловских.
"За счет большого маршевого пополнения к концу мая (к началу наступления Юго-Западного фронта. - "МК") армии Брусилова имели сверхкомплект в 20 тыс. бойцов, в то время как на Западном фронте выявился более чем 100-тысячный некомплект, - пишет Нелипович. - Для усиления удара на Луцк из армий Эверта были изъяты 2 конные и 1 пехотная дивизия в апреле, 2 конные дивизии в мае, а из состава Северного фронта – еще 2 стрелковые дивизии".
В общем, никаких преступлений Эверт не совершал. Если и ошибался, то ничуть не больше, чем Брусилов. Главную свою ошибку, стоившую ему в конечном счете жизни, генерал допустил позднее. Ну, если это можно назвать ошибкой: Алексей Ермолаевич, как говорится, не принял революцию. Не принял даже первой, февральской ее фазы, не говоря уже о большевистском перевороте.
В феврале 1918 года Эверт он был впервые арестован органами ВЧК. В апреле генерала освободили, но не надолго. В сентябре за ним вновь пришли, и на этот раз на свободу он уже не вышел. В ноябре 1918 года Эверт был убит - якобы при попытке к бегству. Жена генерала, Надежда Игнатьевна Эверт, провела собственное расследование, о результатах которого рассказала в написанных после бегства за границу воспоминаниях.
"Его вывели из тюрьмы под предлогом препровождения в Москву (Алексей Эверт содержался в Можайске. - "МК"), - рассказала супруга. - Повели мужа по направлению к вокзалу полем... и так как начинало уже светать, то попадались идущие навстречу, оказавшиеся невольными свидетелями этого убийства... Раздался выстрел, после которого арестованный упал сначала на колени; затем последовал второй выстрел - уже смертельный..."
Такова была судьба "трусливого и безвольного" Эверта. Такой же была судьба и многих других генералов и офицеров Русской императорской армии. А вот судьба "смелого и решительного" Брусилова сложилась совершенно иначе. Он легко нашел общий язык и с властью, пришедшей на смену царской, и со следующей, большевистской.
Брусилов намечался, между прочим, на роль руководителя московского антибольшевистского восстания (27 октября (9 ноября) - 2 (15) ноября 1917 года), ключевую роль в котором сыграли юнкера - курсанты военных училищ. Но явившимся к нему представителям штаба готовящегося выступления, генерал заявил, что почитает "всю эту затею авантюрой", во главе которой "стоять не намерен".
"Отказ генерала Брусилова был страшным ударом для нас, - вспоминал капитан Павел Мыльников, офицер Александровского военного училища. - Оставалась слабая надежда, что в Москве появится кто-нибудь из крупных военачальников, который и возьмет дело борьбы в свои руки".
Надежда, как известно, не оправдалась. Восстание в итоге было подавлено. Но и после этого активисты антибольшевистского сопротивления не перестали считать Брусилова "своим". "Никто не предполагал тогда, что Брусилов окажется тем, чем он оказался впоследствии: изменником", - писала в своих мемуарах Мария Нестерович-Берг, известная в те годы общественная деятельница.
В дни восстания юнкеров в Москве она организовывала помощь его участникам - юнкерам, офицерам, студентам. А затем занималась отправкой желавших бороться с новой властью на Дон и в Сибирь, в формирующиеся центры белого движения.
Белые рассчитывали, что на Дон переберется и Брусилов. И примкнет к ним. Но когда Нестерович-Берг пришла к нему с этим предложением, генерал ответил более чем определенно: "Никуда не поеду. Пора нам всем забыть о трехцветном знамени и соединиться под красным".
В общем, Брусилов сделал свой выбор. А через два года, в мае 1920-го, он и в буквальном смысле встал под красное знамя - возглавил Особое совещание при главнокомандующем всеми вооруженными силами республики, на которое, согласно приказу Реввоенсовета, возлагались "изыскание и всестороннее обсуждение мер", которые "обеспечили бы победу в кратчайшее время".
23 мая 1920 года в "Правде" было напечатано составленное Брусиловым воззвание "Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились", содержавшее призыв "забыть все обиды... и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть..."
Брусилов был самым именитым и высокопоставленным военачальником Русской императорской армии, перешедшим на сторону большевиков. И был ими за это щедро вознагражден. И прижизненными почестями и привилегиями, и посмертной славой.
"Прекрати эту бесполезную бойню"
"Брусилов вошел в историю этой войны (Первой мировой. - "МК") как выдающийся полководец, с именем которого связаны важнейшие успехи русской армии на восточно-европейском театре, в том числе замечательное по своему замыслу и построению наступление армий Юго-Западного фронта в 1916 году ("Брусиловский прорыв"), - говорится в предисловии к советскому изданию брусиловских "Воспоминаний".
Пожалуй, ни один из полководцев Второй Отечественной войны, как ее называли в России тех лет, не удостаивался в СССР таких пышных эпитетов, такого почета. Да и сама та война была не в чести. Согласно официальной советской точке зрения, вошедшей во все учебники и энциклопедии, она была вовсе не "отечественной", а "империалистической" - "грабительской войной за передел мира". Которую надлежало не выигрывать, а поскорее превратить в войну гражданскую, что большевики и сделали.
Что же касается полководцев, то все определяла позиция, занятая ими по отношению к советской власти. И, по сути, определяет до сих пор. Возьмем, например, Николая Юденича, командовавшего в 1915-1917 годах Кавказской армией. Николай Николаевич провел целый ряд блистательных наступательных операций, в результате которых русские войска продвинулись на сотни километров вглубь Османской империи. Причем победы были достигнуты по тогдашним меркам очень небольшой кровью.
Однако юбилеи прорывов Юденича и его собственные юбилеи в России, в отличие от брусиловских, не отмечают. Помнят о них, наверное, лишь военные историки. В массовом сознании Юденич был и остается не выдающимся полководцем Первой мировой, а белым генералом, душившим и едва не задушившим в годы Гражданской войны революционный Петроград. А генерал Брусилов и тогда, и сейчас - национальный герой.
В основе советско-российской трактовки операции, названной Брусиловским прорывом, лежит оценка, сделанная самим Брусиловым в его мемуарах: да, стратегических результатов главкоюзу (так было принято сокращать должность главнокомандующего Юго-Западным фронтом) не удалось добиться. Но, во-первых, сам он в этом не виноват. Виноваты Николай II, Алексеев, Эверт и прочие. В общем, "гнилой царский режим". А во-вторых, был достигнут огромный тактический успех.
"Вся Россия ликовала, - пишет Брусилов, подводя итоги "боевой работе Юго-Западного фронта в 1916 году". - Наступление превзошло все ожидания... Со дня наступления... по 1 ноября Юго-Западным фронтом было взято в плен свыше 450 000 офицеров и солдат... За это же время противник потерял свыше 1500 000 убитыми и ранеными".
Ну, то есть общие потери противника составили почти два миллиона человек. На эти же цифры опираются и некоторые современные историки. Но далеко не все. Сергей Нелипович называет их "мифическими". Согласно данным германской и австрийской военной статистики, за период с конца мая 1916-го и до конца года в полосе армий русского Юго-Западного фронта противник потерял всего 850 тысяч человек - убитыми, ранеными и пропавшими без вести.
Брусиловские же армии за пять месяцев наступления, с июня по октябрь 1916 года, согласно ведомостям Ставки, потеряли в общей сложности 1,65 миллиона человек. То есть соотношение потерь русских войск к потерям противника составило 2:1.
"Именно это обстоятельство и решило судьбу наступления: русские войска благодаря "методе Брусилова" захлебнулись собственной кровью, - делает вывод историк. - Брусилов не выполнил ни одной задачи: враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских, успех для атак Западного фронта также не был подготовлен этой грандиозной отвлекающей операцией. Ковель, который притягивал все внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят, несмотря на чудовищные потери трех армий, тщетно его штурмовавших".
Возможно, кто-то решит, что это субъективное мнение современного историка, испытывающего по какой-то причине неприязнь к этой исторической фигуре. Но вот свидетельство не просто современника, а участника Брусиловского прорыва - Антона Деникина (Антон Иванович командовал 4-й стрелковой дивизией, входившей в состав Юго-Западного фронта): "Наше наступление захлебнулось. Началась бессмысленная бойня на болотистых берегах Стохода, где, между прочим, прибывшая гвардия потеряла весь цвет своего состава".
А вот как оценивал Брусиловский прорыв и самого Брусилова другой его подчиненный - генерал Владимир Соколов, командовавший 14-ой пехотной дивизией: "Счастье, несомненное счастье, сопровождало Брусилова... Но "сегодня - счастье, завтра - счастье, помилуй Бог нужно же и уменье", говаривал Суворов. Этого-то уменья, по крайней мере, личного, у Брусилова не было. Вместо него было упрямство...
Я умышленно сопоставляю упрямство Брусилова с его неуменьем, доходившим до безграмотства с точки зрения военного искусства. Сошлюсь хотя бы на тот же Луцкий прорыв и дальнейшее Брусиловское наступление, когда, опьяненный первыми успехами... Брусилов гнал нас вперед всем фронтом без резервов, без пополнений.
Результат такого общего фронтального наступления сказался быстро: распыляясь и неся потери с каждым переходом, мы быстро обессилили... Успех Брусиловского наступления выразился лишь в незначительном территориальном приобретении, вернее, возвращении полоненных наших земель и занятии Восточной Галиции".
А это мнение современного эпохе военного историка-белоэмигранта Антона Керсновского: "Для России и русской армии вся эта грандиозная наступательная операция в конечном счете оказалась вредной. Победы мая-июня были утоплены в крови июля-октября... Превосходный личный состав юго-западных армий был выбит целиком. Болота Стохода поглотили восстановленные с таким трудом полки гвардии, с которыми лег и остальной цвет императорской пехоты... Заменить их было некем".
Ну и, наконец, нельзя не привести мнение человека, благодаря которому была остановлена наступательная операция Юго-Западного фронта. Решающую роль здесь, судя пор всему, сыграла императрица. "О, прошу тебя, повтори свой приказ Брусилову, прекрати эту бесполезную бойню, писала Александра Федоровна мужу, находившемуся в Могилеве, в Ставке, 24 сентября (7 октября) 1916 года. - Зачем повторять безумство германцев под Верденом? Ты должен на этом настоять – ты глава, и все на коленях будут благодарить тебя, а также наша славная гвардия!
Там непроходимые болота, открытые места, на которых невозможно укрыться, мало лесов, скоро начнется листопад, нет никакого спасительного прикрытия при наступлении. Приходится посылать солдат далеко в обход болот, от которых идет такой ужасный запах: там товарищи их лежат непогребенными! Наши генералы не щадят жизней – они равнодушны к потерям, а это грех... Пощади эти жизни, милый..."
И император-"подкаблучник" не стал перечить жене. "Дорогая моя, Брусилов немедленно, по получении моего приказания, отдал распоряжение остановиться и только спросил, надо ли отсылать обратно прибывающие войска или разрешить им продолжать их движение, - докладывает Николай Александрович в ответном письме супруге.
"В советской историографии это письмо (послание Александры Федоровны Николаю II от 24 сентября (7 октября) 1916 года. - "МК") обычно приводилось в качестве "доказательства" влияния императрицы и якобы стоявших за ней "темных сил" на русскую стратегию, - замечает историк Максим Оськин. - Однако в чем царица была не права? Следовало бы уложить в землю все те тринадцать корпусов, о которых сообщает генерал Геруа, лишь бы не идти на поводу у «распутинской шайки»?..
В декабре 1916 года военный министр представит высшему генералитету сведения, согласно которым запас людей в Российской империи будет даже ниже, нежели во Франции. Это – также результат военного неискусства русских генералов, в привычку которых вошло разменивать кровь и героизм людей на металл и порох".
Революция имени Брусилова
Теперь о знаменитом брусиловском ноу-хау, методе "широкого наступления" - всеми армиями сразу, с тактическими задачами для каждой, с тем чтобы противник не догадался, где наносится главный удар. Это, во-первых, вовсе не изобретение Брусилова.
Метод "применяли все стороны в кампании 1914 года, а в 1915 году - русские войска Н.И. Иванова в Карпатах и наши противники в Галиции, на Волыни, в Польше, Прибалтике и Сербии", - отмечает Сергей Нелипович. И имеются у этого метода не только плюсы.
"При укрепленном фронте успех мог быть достигнут только огромным численным превосходством или в условиях деморализации противника, - продолжает Нелипович. - Иначе лобовой штурм приводил к неоправданным огромным потерям".
Именно в подавляющем превосходстве над противником - и численном, и качественном - и состоял секрет первоначального успеха брусиловского наступления. Армиям Юго-Западного фронта противостояли австро-венгерские войска, на порядок отстававшие по своей боеспособности от союзников-германцев и к тому же ослабленные, "прореженные".
Будучи уверены в том, что после серьезных поражений, нанесенных русским в 1915 году, те долго еще не будут способны на активные действия, венские стратеги весной 1916 года перебросили наиболее боеспособные дивизии с галисийского фронта на юго-запад, в Италию, где 15 мая началась битва при Асиаго (Трентинская операция).
На этом, собственно, и строился расчет главкоюза. "Заткнуть все дыры невозможно и не нужно: противник много слабее вас, и он никаких контрударов значительными силами устроить не может, - писал Брусилов командующему 8-й армией генералу Алексею Каледину. - Считаю, что при этих условиях и риска никакого нет... Наступая и атакуя, нужно все ставить на карту и без оглядки, во что бы то ни стало, добиваться победы. Не оглядываться назад, ни по сторонам, только вперед..."
Но "без оглядки" брусиловские армии продвигались ровно до того момента, пока на рушащийся неприятельский фронт не начали прибывать подкрепления - австро-венгерские, перебрасываемые из Италии, и, самое главное, германские, которые и сыграли решающую роль в стабилизации положения. "Противник уже в июне разгадал направление главного удара и затем отразил его с помощью мобильных резервов на узловых участках фронта", - пишет Нелипович.
После этого закончилась первая, победная фаза наступательной операции. И началась вторая, которую участники событий назвали не иначе как "Ковельской бойней" или "Ковельской мясорубкой".
Для справки: Ковельский укрепленный район прикрывал выход на Брест-Литовск - в тыл южному крылу германского фронта. Три месяца брусиловские армии безуспешно пытались взять Ковель. При этом тактика - лобовые атаки по всей ширине фронта - оставалась неизменной.
Словом, так себе, мягко говоря, метод. Но в чем Брусилову действительно принадлежало бесспорное первенство, так это в том, что сегодня принято называть пиаром. Работать над своим имиджем генерал начал задолго до того, как его восславила благодарная за его "правильный" выбор советская власть.
"Как большинство высших начальников старой школы... Брусилов на своих высоких постах не мог отказаться от выдвижения своих старых сослуживцев или товарищей независимо от их достоинств, - вспоминал генерал Соколов. - Все эти случайно выдвинутые Брусиловым люди всячески его восхваляли, создавали общественное мнение, сообщали, благодаря связям, сведения в высшие сферы.
Но кроме этого, если не сам Брусилов, то его умная жена, не покидавшая его на войне, не останавливалась перед самой обычной рекламой. У меня имеется одна из таких реклам - маленькая брошюрка талантливого военного писателя Андрианова, написанная под влиянием Брусиловой, представляющая настоящий панегирик ее мужу.
А ласково и гостеприимно принятые корреспонденты, не исключая и таких первоклассных, как Немирович-Данченко, отплачивали за то такой шумихой, что падкому до нее общественному мнению ничего уже не стоило вознести Брусилова в ореол народного героя минувшей войны".
Так что утверждение Брусилова о том, что "вся Россия ликовала", услышав о его победах, в сущности, не такое уж большое преувеличение. Надо уточнить, правда, что радость была далеко не всеобщей и недолгой. Уже осенью 1916 года эйфория сменилась глубокой депрессией.
"В возможность победы... уже никто не верил, - вспоминал это время общественный деятель Владимир Оболенский, возглавлявший тогда Петроградский комитета Союза городов. - Одна надежда осталась на союзников, но и оттуда, с Западного фронта, ничего, могущего поднять бодрость нашего настроения, не сообщалось...
Мы еще считали своим долгом говорить какие-то бодрые слова, ибо отдали войне слишком много душевных сил, чтобы отказаться от столь пошло звучавшего теперь лозунга - "война до победного конца", но это было уже с нашей стороны лицемерием... Ни прежней веры, ни патриотической энергии в обществе уже не чувствовалось".
Точно таким же, если не еще более мрачным, было и настроение в окопах. "По донесениям военных цензоров в октябре 1916 года, настроение личного состава Действующей армии значительно понизилось по сравнению с предыдущим периодом, так как солдаты потеряли веру в победу, - пишет Максим Оськин. - Почти пятьдесят процентов писем было проникнуто угнетенным состоянием".
Общественная депрессия, охватившая фронт и тыл и не в последнюю очередь связанная с крахом надежд на развитие Луцкого прорыва, стала главным топливом назревающих политических потрясений. 1 (14) ноября, то есть через месяц после того, как армии Юго-Западного фронта получили приказ остановить самоубийственное наступление, лидер кадетской партии Павел Милюков произнес с трибуны Думы свою знаменитую речь, в которой заявил о потере обществом "веры в то, что эта власть может нас привести к победе".
Именно с этого выступления большинство историков ведут отчет событиям Февральской революции. "Речь Милюкова была грубовата, но сильная, - описывал свои впечатления Василий Шульгин, один из лидеров думских "правых". - А главное, она совершенно соответствует настроению России". Через четыре месяца после этой речи, 2 (15) марта 1917 года, Шульгин принял из рук Николая II подписанный императором и верховным главнокомандующим акт отречения от престола.
Подпишитесь на Telegram "МК": еще больше эксклюзивов и видео!
Автор: Кирилл Иванов