В нашем историческом пантеоне есть фигуры, которые удобно назначить абсолютным злом. Граф Аракчеев — одна из них. «Гатчинский капрал», «душитель свобод», создатель чудовищных военных поселений. С этим всё ясно. Но что, если я скажу, что аракчеевский проект был не тупым самодурством, а технологичным хай-теком своего времени, который спустя сто лет воскрес в куда более страшных и захватывающих формах?
Давайте посмотрим без эмоций. Идея военных поселений, внедренная после 1815 года, была по-своему гениальна. Армия съедала до половины бюджета. Солдат служил 25 лет, отрываясь от земли и хозяйства. Аракчеев предложил замкнуть цикл: солдат остается крестьянином, пашет землю, кормит себя и семью, но живет по уставу и в любую минуту готов к войне. Никаких рекрутских наборов, никаких трат на прокорм. Идеальная самовоспроизводящаяся военная машина, не требующая топлива извне.
Регламентировано было всё. В шесть утра — подъем и выход на работы. В десять — обед. В два часа дня — снова работы. Вечером — строевая подготовка. Избы — строго по линейке, одинаковые, как детские кубики. Печь топить — по расписанию. Кашу варить — по сигналу. Мыться в бане — в отведенный день. За малейшее нарушение — шпицрутены. Женщины и дети — тоже часть системы: жены обязаны были стирать на солдат, дети с семи лет зачислялись в кантонисты и начинали военную муштру.
Современники ненавидели эту машину лютой ненавистью. И не только за палочную дисциплину. А за то, что она лишала человека права на хаос, на спонтанность, на безалаберность, которая, если честно, и составляет вкус жизни.
Теперь перенесемся на сто лет вперед. 1920-е годы. В СССР разруха, беспризорность, миллионы сирот. И здесь рождается удивительный педагогический гибрид — попытка переплавить человеческий «брак» в идеального «нового человека».
Педагог Антон Макаренко создает Колонию имени Горького, а затем Коммуну имени Дзержинского. Читая его «Педагогическую поэму», мы умиляемся: перековка малолетних преступников в сознательных строителей социализма. Но давайте посмотрим на методы. Жесткая иерархия. Сводные отряды. Военизированные игры с настоящим оружием. Труд от зари до зари на собственных мастерских, которые приносили коммуне доход. Полное самообеспечение. Дисциплина, при которой провинившегося судит не педагог, а совет командиров — таких же вчерашних беспризорников.
Макаренко спорил с «левой» педагогикой, которая хотела отменить школу как таковую, заменив её «свободным трудом». Он настаивал на дисциплине и производительном труде. И его система давала поразительные результаты: из колонистов действительно вырастали инженеры, военные, летчики, а не рецидивисты. Но какой ценой? И не правда ли, структура удивительно напоминает аракчеевскую мечту о «самовоспроизводящемся идеальном воине-работнике»?
Идем дальше. В те же годы в СССР всерьез прорабатывались проекты создания «спецвойск» из бывших беспризорников. Идея витала в воздухе: дети, выросшие без семьи, прошедшие огонь, воду и медные трубы гражданской войны, — идеальный человеческий материал для диверсионных отрядов и погранвойск. У них нет страха, нет привязанностей, нет буржуазных сантиментов. Их можно слепить во что угодно. Государство как единственный родитель, казарма — как единственный дом.
Теперь вопрос на миллион. Почему мы, читая про военные поселения Аракчеева, испытываем ужас и отвращение, а читая про колонии Макаренко — светлую грусть и пиетет? Ведь матрица одна и та же: закрытый коллектив, полная регламентация жизни, труд-служба, растворение личного в общем, идея «перековки» человека под нужды государства.
И вот здесь — самый неудобный для нас поворот. Мы ругаем «аракчеевщину», но наша коллективная ностальгия часто выдает нас с головой. Вспомните, за что мы любим «то самое» прошлое? За «порядок». За «всё работало». За «никто не бездельничал». За «каждый знал свое место». За «бесплатные кружки и секции», которые, заметим, были выстроены в ту же военизированную логику коллективного воспитания с подъемом флага и строевой подготовкой.
Так, может быть, наша тайная, стыдная, глубоко запрятанная мечта — это и есть мечта об аракчеевском «рае по уставу»? О мире, где всё разложено по полочкам, где мудрое начальство знает, во сколько тебе топить печь и когда вести детей в баню, а от тебя требуется только одно: не высовываться и выполнять норматив. Мы ненавидим Аракчеева не за то, что он придумал что-то чужеродное. Мы ненавидим его за то, что он воплотил в металле и плоти то, что живет где-то в подвале нашей коллективной души.
Тоска по «сильной руке» — это всегда тоска по снятию с себя ответственности. По миру, где нет мук выбора. И XIX век, и XX век показали: такие утопии технологически работают какое-то время. Даже экономически эффективны. Но они убивают нечто такое в человеке, без чего он перестает быть человеком, превращаясь в идеально работающий винтик.
Может, хватит уже мечтать о казарме?