Глава 8. Проводы до дома, кредит на KIA и ресторан «Утёс»
Первое «провожу до дома» превратилось в систему. Не сразу — сначала Артём предлагал раз в два-три дня, и Ксюша соглашалась через раз, чтобы не выглядеть заинтересованной. «Я не заинтересована, — говорила она себе. — Просто холодно, темно, идти одной по улице Лермонтова некомфортно». Но правда была проще: ей нравилось идти рядом с ним. Не потому, что он был остроумным собеседником. Болтал он средне, больше молчал. А потому, что чувство безопасности, которое он излучал, было настоящим. Не наигранным.
Они шли по вечернему Хабаровску — через парк Динамо, мимо городских прудов, сворачивали на Уссурийский бульвар. Артём не брал её за руку, не пытался приобнять, не лез с поцелуями. Иногда они покупали кофе в автомате у «Глобуса» и шли молча. Иногда обсуждали работу — кто из кассиров обсчитался, кто пришёл с похмелья, почему директриса снова повысила план по продажам акционных товаров.
Через две недели таких прогулок Ксюша заметила, что Артём стал приходить на смену с каким-то новым блеском в глазах. Не радостным — скорее, сосредоточенным. Как будто он что-то задумал.
— Ты чего такой? — спросила она, когда он подошёл к ней с вопросом о замене терминала.
— Ничего, — ответил он. — Решаю бытовые вопросы.
Какие именно вопросы — Ксюша узнала через четыре дня. Артём подъехал к магазину на машине. Серебристый седан, не новый, но ухоженный, без царапин. Ксюша вышла после смены, увидела его у парковки, удивилась.
— Твоя?
— Моя. — Он открыл переднюю дверь. — Теперь буду подвозить. Холодает. Идти пешком семь километров — глупо.
— Машину где взял?
— Кредит. В Т-Банке. Дали под 2,7% годовых.
Ксюша присвистнула. Она знала, что даже на новые машины такие проценты — редкость. А на подержанные — тем более.
— Это как ты умудрился?
— У меня зелёная зарплатная карта, платёжная дисциплина идеальная, плюс бонусы за то, что я перевёл туда все автоплатежи. И ещё… — он замялся, — я подключил страховку жизни. На год. Это снизило ставку.
— Рисковый, — усмехнулась Ксюша. — А если уволят? Платить чем будешь?
— Не уволят, — сказал Артём уверенно. И добавил тише: — А если уволят — у меня есть подработка. Автомойка. «Керхер». Вечером, после смены. Два-три раза в неделю.
Ксюша посмотрела на его руки. Длинные пальцы, чистые ногти. Руки человека, который умеет работать аккуратно.
— На мойке тачку моют, — сказала она. — Руки портят.
— Я в перчатках.
Она села в машину. Внутри было чисто, пахло нейтральным освежителем и чуть-чуть бензином. На панели — ничего лишнего. Ни подвесок, ни амулетов, ни игрушек. Только маленькая фигурка слоника с поднятым хоботом на торпедо — на счастье.
— Хорошая машина, — сказала Ксюша, пристёгиваясь. — Какая модель?
— KIA Rio. 2018 год. 1,6 литра, механика, 123 лошади. Пробег 88 тысяч. Покупал у первого владельца, пенсионера, который ездил только на дачу. Двигатель — в идеале, подвеска — как новая. Я сам проверял.
— Ты в машинах разбираешься?
— Читал форумы. Три месяца.
Ксюша хотела улыбнуться — «форумы, три месяца, всё как у него: сначала изучить, потом действовать» — но сдержалась. Машина завелась с полоборота. Артём вырулил со стоянки мягко, без рывков. Вёл аккуратно, не превышал, не сигналил. Просто вёз.
Семь километров по ночному Хабаровску пролетели незаметно. У подъезда Ксюшиного дома на улице Лермонтова Артём заглушил двигатель, вышел, открыл ей дверь. Как джентльмен из старых фильмов.
— Спасибо, — сказала Ксюша. — Завтра смена с утра. Во сколько заедешь?
— За час до начала.
— Договорились.
Она пошла к подъезду, но на полпути обернулась:
— Артём.
— Да?
— Ты что готов сделать ради женщины, которая тебе нравится?
Он помолчал. Улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, с теплом.
— Уже сделал. Купил машину, чтобы она не мёрзла. Но это не предел.
— Что дальше?
— Узнаешь. Завтра.
На следующий вечер, когда они снова ехали после смены, Артём свернул не в сторону её дома, а в центр.
— Куда? — спросила Ксюша.
— У тебя завтра выходной, да?
— Да.
— Я подал заявку на ресторан. На сегодня. Надеюсь, ты не против.
Ксюша помолчала. Ей хотелось сказать «против» — для порядку, чтобы он знал, что завоёвывать её не так просто. Но тёплый салон машины, спокойный голос, отсутствие давления — всё это размягчало броню.
— Какой ресторан? — спросила она.
— «Утёс». На улице Муравьёва-Амурского. Говорят, там хорошая кухня и вид на город.
— Ты рестораны по форумам выбирал?
— По отзывам. Тоже три месяца.
Ксюша рассмеялась — впервые за долгое время искренне, без надрыва. Артём услышал её смех и краем глаза взглянул на неё. И подумал: «Я сделал всё правильно. Она оттаяла».
Ресторан «Утёс» располагался на пятом этаже бизнес-центра, с панорамными окнами на Амур. Вечером город горел огнями, и если смотреть с высоты, Хабаровск казался не суровым дальневосточным мегаполисом, а уютной европейской столицей. Интерьер — тёмное дерево, мягкие диваны, приглушённый свет. Официанты в белых рубашках, меню в кожаных обложках. Дорого, но не крикливо.
Артём заказал столик у окна. Когда они вошли, метрдотель спросила: «Бронировали?». Артём назвал фамилию. Её проводили к лучшему месту — с видом на набережную.
— Ты здесь был раньше? — спросила Ксюша, разворачивая салфетку.
— Нет. Но я изучил меню онлайн. Если ты не против — я уже знаю, что закажу. И могу посоветовать тебе.
— Ты всё продумал.
— Как всегда.
Она не стала спорить. И правильно сделала — ужин оказался восхитительным. Ксюша взяла салат с креветками и ризотто с белыми грибами. Артём — суп из томатов с морепродуктами и стейк из нерки. На десерт — чизкейк «Три шоколада» на двоих, с двумя ложками. Артём пил минералку, Ксюша — несладкий чай. Ни капли алкоголя.
— Не пьёшь? — спросила Ксюша.
— За рулём.
— Мы же не поедем сегодня пьяные. Можно по бокалу.
— Я принципиально. Не пью на свиданиях. Чтобы не прикрываться опьянением, если скажу что-то не то.
Ксюша отложила вилку. Посмотрела на него через столик. Приятный свет падал на его лицо, и очки уже не делали его незаметным. Скорее — придавали интеллигентность.
— Скажи что-то не то сейчас, — попросила она. — Без вина. Я хочу понять, какой ты на самом деле.
Артём снял очки, положил рядом с тарелкой. Его глаза — серые, глубокие — смотрели на неё с такой концентрацией, что Ксюше стало не по себе.
— Я ждал тебя четыре года, — сказал он тихо. — Не потому, что ты красивая. Таких красивых много. А потому, что ты — цельная. Ты не ломаешься под обстоятельствами. Ты не просишь — ты берёшь. Ты не жалуешься — ты делаешь. Я видел, как ты улыбалась на четвёртом курсе, когда получила тройку по философии. Ты сказала: «Зато я знаю, как продать просрочку в три раза дороже, чем закупочная цена». Это не о деньгах. Это о характере.
— Я не горжусь просрочкой, — возразила Ксюша. — Это было глупо.
— Глупо — врать себе. А ты не врёшь. Ты знаешь свои слабые места. Ты знаешь, что не отличница. И тебе плевать. Потому что ты знаешь, что в жизни важнее — не оценки в зачётке, а то, что у тебя в голове и в сердце.
Он замолчал. Ксюша смотрела на него и не узнавала того серого стажёра, который мыл полы в «Перекрёстке». Перед ней сидел совсем другой человек — собранный, умный, опасный в своей правоте.
— Ты пугаешь меня, — сказала она честно.
— Это пройдёт, — ответил Артём. — Когда ты поймёшь, что я не желаю тебе зла. Я желаю тебе только одного — быть счастливой. И если не со мной — то с тем, кто будет тебя достоин. Но я сделаю всё, чтобы этим «кем-то» стал я.
Официант принёс счёт. Артём, не глядя, положил карту. Ксюша попыталась возразить: «Ты же ещё кредит не выплатил». Он только покачал головой: «Два месяца — и KIA моя полностью. Не бери в голову. Сегодня плачу я».
Они вышли из ресторана в 22:00. Хабаровск светился, Амур темнел внизу. Артём открыл дверь машины, Ксюша села. Ехали молча, но молчание было не неловким — уютным. Она смотрела в окно на мелькающие фонари и думала: «Какой же он странный. Но почему мне с ним так спокойно?».
У её подъезда он снова вышел, открыл дверь. Не попросился в гости. Не спросил «ну что, зайдём?». Просто сказал:
— Спасибо за вечер. Ты очень красивая сегодня.
— Сегодня? — усмехнулась Ксюша. — А в другие дни?
— В другие дни — тоже. Но сегодня особенно. Потому что ты улыбалась по-настоящему. Это украшает тебя больше, чем любая косметика.
Она хотела сказать что-то колкое — про дешёвые комплименты, про то, что не купится. Но вместо этого сказала:
— Спокойной ночи, Артём. Завтра не подвози.
— Как скажешь, — согласился он без тени обиды. И уехал.
Ксюша поднялась в квартиру, разделась, легла в кровать. Телефон пиликнул: сообщение от Артёма. «Слоник на торпедо принёс удачу. Ты согласилась на ужин. Завтра подвезу, даже если скажешь "нет". Потому что я упрямый. Сладких снов».
Она не ответила. Но заснула с улыбкой.
Глава 9. Свидание, которое всё изменило
Тот первый ужин в «Утёсе» стал точкой невозврата. Ксюша поняла это не сразу — только через неделю, когда поймала себя на том, что ждёт сообщений от Артёма. Не длинных, не витиеватых — коротких: «Доброе утро. Кофе на тумбочке, если хочешь, могу завезти»; «Сегодня на кассе скандал с пенсионеркой, но я смягчил ей сердце — сказал, что скидка по карте не работает, но я начислю бонусы вручную. Соврал. Она ушла довольная». Обычные рабочие заметки, но в каждой было что-то тёплое, ненавязчивое, как будто он писал не для того, чтобы ей понравиться, а чтобы поделиться частью своего дня.
Через два дня после «Утёса» Артём снова предложил ужин. В другом ресторане — «Парус» на набережной, где подавали пельмени по-дальневосточному с кетой и папоротником. Ксюша согласилась. Через три дня — ещё один ресторан, «Мясо и Вино», несмотря на название, без алкоголя (Артём снова пил минералку, Ксюша — морс). Через неделю — четвёртый. «Зачем столько ресторанов?» — спросила она как-то. «Чтобы ты поняла, что я не жадный и не бедный. Чтобы ты не думала, что я трачу последнее на понты. Я умею зарабатывать. И хочу, чтобы ты знала — с тобой я буду тратить не задумываясь, но не потому, что покупаю тебя. Мне нравится видеть тебя сытой и довольной».
Ксюша тогда отвернулась к окну, чтобы он не видел её покрасневших щёк.
На пятом свидании — уютный итальянский дворик «Фамилия» с настоящей дровяной печью — она решилась. Села напротив, сложила руки на столе, посмотрела прямо.
— Артём, скажи честно. Ты проверяешь меня? Маринуешь? Ждёшь, когда я сама шаг навстречу сделаю?
Он отложил вилку. Снял очки, протёр салфеткой, надел обратно. Этот жест стал для неё уже привычным — он всегда так делал перед серьёзным ответом.
— Все четыре года я проверял тебя без твоего ведома. Это было нечестно. Сейчас я проверяю тебя открыто. И ты меня проверяешь. Так честнее. Я не мариную тебя — я даю тебе время привыкнуть ко мне. Потому что я — тяжёлый человек. Я знаю. Ты тоже не подарок. Но если мы оба согласимся на эти отношения — они будут прочными. Потому что мы видели худшее друг в друге. Ты знаешь, что я шпион и псих. Я знаю, что ты спала с десятью парнями и никого из них не любила по-настоящему. У нас нет романтических иллюзий друг о друге. Это — прочный фундамент.
Ксюша хотела обидеться на «десять парней» - было восемь, но какая разница?! Она поняла — он прав. Она действительно никого не любила. Была симпатия, были страсть, благодарность, жалость. Не любовь. Не то, от чего встают волосы дыбом и хочется просыпаться рядом каждое утро.
— А ты? — спросила она. — Ты любил кого-то до меня?
— Нет. — Ответ прозвучал мгновенно. — Потому что я знал — если полюблю, то навсегда. Боялся ошибиться. С тобой я решил рискнуть.
— Ты не рискуешь. Ты всё просчитал.
— Риск — всегда неизвестность. А неизвестность в том, примешь ли ты меня таким, какой я есть. Не «простишь ли шпионаж», а примешь ли меня целиком — с моим способом любить через наблюдение, через заботу, через молчаливое присутствие. Я не умею красиво ухаживать. Я не дарю цветы каждый день, не пишу стихов. Я буду рядом. Всегда.
Эти слова повисли в воздухе. Официант принёс пиццу с прошутто и рукколой, разрезал, удалился. Ксюша смотрела на Артёма и чувствовала, как тает последний лёд. Не потому, что он сказал что-то гениальное. А потому, что он не врал. Она научилась распознавать ложь за годы работы в рознице — покупатели, начальники, коллеги — все врут. Артём не врал. Даже когда рассказывал про диктофоны. Даже когда признавался, что следил. Он был чудовищно, до тошноты честен. И это подкупало больше, чем любые комплименты.
— Хорошо, — сказала Ксюша. — Давай попробуем. Без обязательств. Никаких «встречаемся». Просто — иногда ужинаем. Иногда я разрешаю себя подвозить. Если что-то пойдёт не так — расходимся без скандалов. Договорились?
— Да, — кивнул Артём.
Он не улыбнулся. Не обрадовался. Просто принял к сведению — как будто это было частью его плана. Но Ксюша заметила, как его пальцы дрогнули, когда он взял стакан с водой. Он волновался. Просто умел скрывать.
После ужина он подвёз её до дома, открыл дверь, но на этот раз не попрощался сразу. Встал у подъезда, засунул руки в карманы куртки.
— Ксюш.
— Мм?
— Можно я сегодня задержусь на пять минут? Не подниматься. Просто постою.
— Зачем?
— Хочу убедиться, что ты зажгла свет в окне. Что зашла в квартиру, а не растворилась по дороге. Это глупо, я знаю. Но мне так спокойнее.
Она смотрела на него и понимала, что бороться с этим бессмысленно. Он таким родился — тем, кто проверяет, контролирует, оберегает. Не чтобы властвовать. Чтобы быть уверенным: всё в порядке.
— Стой, — сказала она. — Но не больше пяти минут. Соседи увидят — решат, что маньяк под окнами дежурит.
Она поднялась, зажгла свет в кухне, выключила. Зажгла в спальне. Выключила. Потом подошла к окну и махнула рукой. Артём стоял внизу, подняв голову, и не махал в ответ — просто смотрел. Через минуту развернулся и ушёл.
Следующие три недели стали самыми странными в её жизни. Они не называли это отношениями. Никаких «люблю», никаких «моя девочка». Просто: ужин два-три раза в неделю. Иногда в ресторане, иногда — Ксюша сама готовила у себя. Артём привозил продукты, она варила суп или жарила картошку, и они ели вдвоём на её маленькой кухне, тесно прижавшись коленями под столом. Он никогда не оставался ночевать. Ни разу. Даже когда она намёками говорила «поздно уже, у меня диван раскладной». Он качал головой: «Не сейчас. Не готов. Не торопи события».
— Ты чего боишься? — спросила она однажды, когда он отказался от кофе на ночь в третий раз.
— Боюсь, что после близости ты подумаешь, будто я только этого и добивался. А я не только этого. Я добиваюсь тебя — целиком. Как есть. Но сначала ты должна понять: я остаюсь, даже если близости не будет никогда.
Это было настолько необычно для двадцатичетырёхлетнего парня, что Ксюша сначала заподозрила скрытую повестку. Может, у него проблемы со здоровьем, импотенция? Она заметила, как он смотрит на неё, когда она наклоняется достать тарелки из нижнего шкафчика. Взгляд был голодный. Он хотел её. Просто держал себя в руках.
«Самоконтроль железный, — думала Ксюша. — Это пугает и подкупает».
Она привыкла к парням, которые лезли целоваться на первом свидании и звали «на чай» на втором. Артём не лез. Он проверял её терпение. А она — его.
На десятом свидании — это был уже вечер в «Парусе», при свечах, под живую музыку (пианист играл что-то джазовое, Ксюша не разбиралась, но было красиво) — случился разговор, который она запомнила на всю жизнь.
— Артём, — начала она, ковыряя вилкой десерт (панна-котту с малиновым соусом). — Ты тогда сказал про «десять парней». Было восемь. Но неважно. Важно другое: почему тебя не волновало, что у меня была близость с другими? Тебя вообще это не смущает?
Он допил воду, поставил стакан.
— Смущает? Нет. Огорчает? Немного. Это твоё прошлое. Не моё. Я не имею права судить тебя за то, что было до меня. Меня волнует другое: как ты относилась к этим парням. По твоим записям — прости, что опять про записи — я понял, что ты искала в них то, чего тебе не давали родители. Внимания. Тепла. Принятия. И когда ты не находила — ты уходила. Или они уходили. Это не про близость. Это про пустоту, которую ты пыталась заполнить.
Ксюша почувствовала, как к горлу подступает ком. Никто — никто! — никогда не говорил с ней так откровенно.
— Допустим, — выдавила она. — И что теперь?
— Теперь я предлагаю тебе не искать. Я даю тебе внимание, тепло, принятие. Без условий. Просто так. Чтобы ты привыкла и поняла: ты достойна этого не после того, как заработаешь или докажешь. А просто потому, что ты — это ты.
Она молчала минуту. Потом взяла его ладонь со стола — впервые сама, без его инициативы. Пальцы у него были холодные, длинные, чуть шершавые от работы на мойке - он всё-таки не скрывал подработку. Она сжала их.
— Спасибо, — сказала тихо. — Я не умею на это отвечать.
— Не надо. Просто — будь.
Он не поцеловал её в тот вечер. Не обнял. Только переплёл свои пальцы с её и так просидел несколько минут, пока официант не принёс счёт. Но для Ксюши это стало больше, чем любой поцелуй. Когда он подвозил её домой и открыл дверь машины, она не вышла сразу. Посидела, глядя на свои колени.
— Завтра выходной, — сказала она. — Ты свободен?
— Да.
— Приходи к трём. Я приготовлю что-то посерьёзнее картошки. И… может быть, останешься вечером. Не на диване. Просто — останешься. Посмотрим кино. Поговорим. Без спешки.
Артём повернул голову, посмотрел на неё. В полумраке салона его лицо казалось вырезанным из камня.
— Ты уверена? — спросил он.
— Не уверена. Но хочу попробовать.
Он кивнул.
— Хорошо. Заеду в три.
Она вышла из машины, поднялась в квартиру, зажгла свет в кухне, в спальне. Подошла к окну. Артём всё ещё стоял внизу, смотрел на её окна. На этот раз не уходил пять минут — стоял почти десять. А потом, как и всегда, развернулся и исчез в темноте.
Ксюша закрыла шторы. Сердце стучало как бешеное. Она не знала, правильно ли поступает. Но знала одно: этого вечера она ждала все последние недели. И не потому, что хотела близости. А потому, что хотела проснуться утром и увидеть его лицо на соседней подушке. Хотя бы раз.
Глава 10. KIA, «Керхер» и рестораны как образ жизни
Пять месяцев пролетели как одно мгновение. Ксюша оглянулась и не могла понять, куда делось время. Сентябрь сменился октябрём, октябрь — ноябрём, за окном уже выпал первый снег, а она всё ходила на свидания с одним и тем же парнем. Не просто ходила — жила ими. Их «встречи без обязательств» превратились в систему: два-три ужина в неделю, иногда в ресторанах, иногда дома. Артём подвозил её после смены, заезжал за ней в выходные. Никаких «я устал», «нет настроения», «давай перенесём». Он был как часы: надёжный, предсказуемый, тихий.
И это начало бесить Ксюшу. Не потому, что плохо. А потому, что слишком хорошо.
— Ты никогда не отменяешь планы, — сказала она однажды, когда они ехали в «Мясо и Вино» уже в седьмой раз. — Это ненормально. Ты что, железный?
— Я планирую. Договорился на встречу — я на ней буду. Не смогу — предупреждаю заранее. Ответственность.
— Идеальный ты мой, — усмехнулась Ксюша.
— Скорее, воспитанный.
Она закатила глаза, но внутри всё потеплело. Воспитанный — это да. Он никогда не повышал голос, никогда не перебивал, никогда не лез в её телефон. Даже когда Ксюша специально оставляла его на столе с открытыми сообщениями. Проверка на доверие. Он отодвигал его на край стола экраном вниз. «Не моё дело, — говорил он. — Захочешь — покажешь сама».
За эти пять месяцев они ни разу не поссорились. Не потому, что не было поводов — поводы были. Однажды Ксюша опоздала на встречу на сорок минут, потому что задержалась на работе. Артём ждал её в машине у подъезда, не набирая, не написывая судорожное «ты где?». Когда она выбежала запыхавшаяся, он сказал: «Я видел, что ты на смене. Догадался, что накладка». — «Ты злишься?» — «Нет. Ты же не специально». И всё. Никакой драмы.
Другой раз Надька-Минус при всех сказала: «Ксюха крутит с очкариком, а он ей и в подмётки не годится». Ксюша вспылила, хотела устроить скандал. Артём вечером, когда они шли к машине, сказал спокойно: «Она завидует. У неё муж нитакуська, детей нет, на работе только и остаётся, что сплетничать. Не трать на неё нервы». Ксюша тогда едва сдержалась, чтобы не сказать «ты прав». Потому что он всегда был прав.
Единственное, что её раздражало — он всё ещё не ночевал у неё. После того разговора, когда она позвала его «остаться», Артём пришёл в три, пообедал, посмотрел фильм... «Ирония судьбы» — она включила, чтобы проверить, будет ли он смеяться над советскими шутками; он смеялся искренне. В десять вечера встал и сказал: «Мне пора». — «Ты не останешься?» — «Не сегодня. Я ещё не готов». — «К чему?» — «К тому, чтобы проснуться рядом и не испугаться. Дай мне время».
Ксюша обиделась. Обида прошла через три дня, когда Артём приехал с огромным букетом хризантем. Её любимые — она когда-то в разговоре с Катей упомянула, а он запомнил. И сказал: «Ты прости. Я медленный. Но я лучше медленный, чем быстрый и ненадёжный». Она простила. И решила: пусть идёт своим темпом. Ей было хорошо и так.
На шестом месяце их «не-отношений» случилось событие, которое Ксюша запомнила надолго. Артём приехал за ней после смены с сияющими глазами. Не показно — настоящими.
— Что случилось? — спросила она, садясь в KIA.
— Кредит погашен. Досрочно. Две недели назад я внёс последний платёж. Машина — моя.
Он протянул ей ПТС. Ксюша взяла, полистала. Всё чисто, никаких обременений.
— Как ты так быстро? Ставка была низкая, но сумма-то приличная.
— Подработка. «Керхер». Я там взял дополнительные смены. По ночам иногда. Плюс экономил на всём, кроме ресторанов — для тебя не экономил. — Он улыбнулся. — Теперь свободен. Как птица.
Ксюша отдала документы. Посмотрела на него с новым чувством — уважением. Она сама с пятнадцати лет пахала, чтобы купить себе айфон и самокат. Но она не брала кредитов. А он взял, выплатил досрочно, работая на двух работах. И при этом ни разу не пожаловался, что устал.
— Ты на мойке давно работаешь? — спросила она, хотя знала — он упоминал.
— Почти полгода. С сентября. Сразу, как машину взял. Чтобы кредит быстрее закрыть.
— А сейчас? После того, как выплатил?
— Сейчас — зачем-то продолжаю, — он пожал плечами. — Привык. И деньги лишними не бывают.
Ксюша представила: он стоит весь день на кассе, потом бежит на автомойку, моет чужие машины «керхером», возвращается в час ночи, спит пять-шесть часов — и снова на смену. И при этом ни разу не проспал, не опоздал, не выглядел помятым. Как он это делает?
— Слушай, — сказала она серьёзно. — Если ты меня из-за этих ресторанов разорился — мне будет стыдно. Я могу и сама платить. У меня зарплата старшего кассира неплохая.
— Ты платить не будешь, — отрезал Артём. — Никогда. Пока я рядом — плачу я. Можешь считать это мачизмом или глупостью. Моё правило. Мужчина платит.
— Упрямый баран.
— Не без этого. В твоём распоряжении.
Это слово — «твой» — повисло в воздухе. Ни он, ни она не комментировали. Но Ксюша почувствовала, как что-то перевернулось внутри. «Твой». Он сказал это легко, как само собой разумеющееся. И она не возразила.
Через неделю он снова позвал её в ресторан. Новое место — «Токио-Сити» на Ленинградской, японская кухня, которой Ксюша раньше не увлекалась. Казалось дорогим и непонятным. Артём заказал суши и роллы, научил её правильно есть палочками, не тыкать в соевый соус и не мазать васаби на рис. Ксюша слушала его и удивлялась: откуда он всё это знает? Парень из простой семьи, учился на менеджменте транспорта, работает кассиром и мойщиком — а ведёт себя в ресторане как завсегдатай.
— Ты по форумам читал, как есть суши? — спросила она с улыбкой.
— Да, — ответил он без тени стеснения.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я читаю про всё, чего не знаю. Лучше, чем тупить на людях.
Ксюша рассмеялась. И поймала себя на мысли, что ей нравится его педантичность. Раньше она считала таких занудами, которых надо избегать. Артём был эрудитом. Тихим, скромным, но с головой, полной нужных и ненужных знаний. Как ходячая энциклопедия.
После ужина они поехали к ней. По традиции Артём высадил её у подъезда и собрался уезжать. Но Ксюша не вышла из машины.
— Останься сегодня, — сказала она. Не как просьбу — как утверждение.
— Ксюш…
— Не бойся. Я не укушу. И не подумаю, что ты только этого и хотел. Я уже решила. Я тебе доверяю. А если ты не останешься сейчас — я подумаю, что ты меня не хочешь. А это обидно.
Он молчал целую минуту. В салоне тикали часы на панели. Слоник на торпедо смотрел на них чёрными пластиковыми глазами.
— Я очень хочу, — сказал Артём тихо. — Предупреждаю: я не умею спать с кем попало. Если я останусь сегодня — это будет означать, что я не уйду никогда. В переносном смысле. Ты готова к такому повороту?
— Проверю, — сказала Ксюша. — В конце концов, не ты один умеешь проверять.
Она вышла из машины. Он заглушил двигатель, взял из багажника небольшую сумку — Ксюша заметила, что сумка лежала там всегда, последние две недели. Он готовился. Просто ждал, когда она скажет «да».
— Ты заранее собрал вещи? — спросила она на подъёме в лифте.
— Оптимизм, — ответил Артём. — Иногда он полезен.
Ксюша открыла дверь квартиры. Включила свет. Обернулась. Артём стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу — впервые за всё время неуверенный.
— Заходи, — сказала она. — Здесь тепло. И я, кажется, начинаю понимать, почему ты ждал четыре года.
— И почему?
— Потому что ты не хотел просто переспать. Ты хотел — проснуться.
Она взяла его под руку и завела внутрь.
За окном шёл снег. Хабаровск засыпало по-дальневосточному щедро, крупными хлопьями. В маленькой однушке на улице Лермонтова двое людей, которые боялись друг друга почти пять лет, наконец перестали сторониться друг друга.
Артём не стал включать диктофон. Ксюша не стала проверять карманы. Никаких тайн. Никаких слежек. Только два человека, которые поняли, что ценная порода — это не про внешность. Это про способность ждать, прощать и верить.
Даже если для этого потребовалось четыре года, два диктофона, одна камера и два винчестера на 500 и 400 гигабайтов. Всё это осталось в прошлом. Настоящее начиналось сегодня.
Глава 11. «Я хочу видеть тебя чётко»
— Артём, давай прекратим этот цирк.
Ксюша сказала это не в ресторане, а на кухне своей съёмной однушки, куда Артём пришёл после смены с пакетом продуктов. Она стояла у плиты, помешивая картошку, и даже не обернулась.
— То есть? — спросил он, ставя пакет на стол.
— Ресторанный. Каждую неделю — новое место. Ты платишь, я ем. Я не привыкла быть на иждивении. Даже если это ухаживания.
Артём молча разобрал продукты: молоко, яйца, сыр, зелень... Всё простое, без пафоса. Он уже знал, что Ксюша не любит, когда приносят клубнику в январе или трюфели с пармезаном. Она ценила обычную еду, но хорошую.
— Я не считаю, что ты на иждивении, — сказал он. — Я считаю, что мужчина платит. Это мой выбор.
— А я хочу, чтобы мы всё делали вместе. Готовили вместе. Покупали продукты вместе. Убирали — вместе. — Она выключила газ, повернулась к нему. — Не хочу быть принцессой, которую возят по ресторанам. Хочу быть твоей женщиной. А женщины, знаешь ли, не только едят, но и кастрюли моют.
Артём посмотрел на неё. Серая футболка, собранные в пучок волосы, без макияжа. Красивая. Но не той ресторанной красотой — бытовой, настоящей.
— Хорошо, — сказал он. — Как скажешь, так и будет.
— Вот опять! — всплеснула руками Ксюша. — «Как скажешь»! А ты сам что хочешь?
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Если тебе хорошо дома, без ресторанов — значит, будем дома.
— А если мне захочется в ресторан?
— Пойдём в ресторан.
— А если я захочу, чтобы ты помыл посуду, потому что я устала?
— Сделаем.
— А если я захочу, чтобы ты перестал быть таким удобным?
Артём улыбнулся — уголками губ, почти незаметно.
— Я таким родился. Неудобным быть не умею.
Ксюша вздохнула, но в глазах у неё плясали смешинки. Она подошла, взяла его за руку, подвела к плите.
— Учись готовить, Субботин. Первый урок — не пережарить картошку.
Она вложила лопатку в его руку, встала рядом, касаясь плечом. И следующие полчаса они провели у плиты — она командовала, он выполнял. Никакой страсти, никакого намёка. Просто — жизнь. И это было лучше любого ресторана. В ту ночь он снова уехал к себе. Перед уходом Ксюша сказала:
— Слушай. Ты давно меня просил не торопить события. Я не торопила. Но теперь я прошу тебя об одном. Никаких нежных признаний. Никаких «я тебя люблю». Никакой мишуры. Я не готова это слышать. И сама говорить не буду. Просто вместе. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул Артём. — Но знай: я всё равно тебя люблю. Просто не буду говорить вслух, раз не хочешь.
— Вот! — она ткнула его пальцем в грудь. — Опять сказал!
— Констатация факта. Не признание.
— Умник.
Она закрыла дверь, а Артём спустился вниз, сел в машину. Не завёл — просто сидел в темноте и смотрел на её окна. Свет горел в кухне, потом погас. Зажёгся в спальне. Он ждал, пока она не погасит и там. И только тогда уехал.
По дороге домой он поймал себя на мысли, что трёт глаза. За рулём последний месяц он стал замечать, что вывески различает хуже, чем раньше. Вечером, в сумерках, буквы расплывались. Он подъехал к аптеке, купил тест для проверки зрения — бумажную таблицу, которую вешают на стену. Дома, в своей комнате, отмерил 5 метров, приклеил таблицу на дверцу шкафа, включил яркий свет. Увидел только третью строчку. Четвёртая была мутным пятном.
Он достал из ящика стола старую медицинскую карту — в армию не брали из-за миопии, тогда зрение было −2,5. Сейчас, судя по всему, упало до −3, а то и хуже. «Очки, — подумал он. — Опять очки». А в следующую секунду его ударила мысль: «А почему "опять"? Почему я должен всю жизнь смотреть на мир через стёкла? Ксюша видит всё чётко. А я — нет».
Мысль зацепилась. Не отпускала всю ночь. На следующий день он залез в интернет. Нашёл книгу Мирзакарима Норбекова «Опыт дурака, или Ключ к прозрению». Прочитал за два вечера. Скептически усмехнулся — самовнушение, гимнастика, дыхание. Усмешка вышла кривой. В книге было то, чего ему не хватало: надежда без операции!
Ещё через день он наткнулся на лекции Владимира Жданова. Тот говорил о естественном восстановлении зрения, о расслаблении глазодвигательных мышц, о пальминге и соляризации. Жданов ругал очки - дескать, это «костыли для глаз». Артём слушал записи в машине, на смене в наушниках в перерывах, ночью, когда не мог уснуть. Соединил подход Норбекова - работа с эмоциями и позвоночником - с упражнениями Жданова, - динамика и статика. Написал себе план на листе А4: утром — пальминг, днём — повороты глаз, вечером — соляризация на свече, перед сном — расслабление. Потом стал повышать количество повторных сеансов - не спеша.
В первый месяц ничего не изменилось. Он стоял перед таблицей в своей комнате, снимал очки, щурился — четвёртая строчка не показывалась чётко. Пятая была вообще расплывчатым пятном. Артём злился, сжимал кулаки, хотел всё бросить. Но вспоминал Ксюшу — как она смотрит на него в полумраке, когда они после ужина сидят на её диване. Её глаза — серые, с длинными ресницами — он видел их расплывчато, как через запотевшее стекло. Мечтал разглядеть каждую ресничку, каждый блик. И продолжал.
На втором месяце он почувствовал странное облегчение — глаза перестали уставать к вечеру. Третья строчка стала не просто видна, а стала чёткой. Четвёртая начала проявляться — не буквы, а очертания. Он обрадовался, но тут же одёрнул себя: «Не рано? Не обманываю ли себя?». Жданов утверждал, что самообман — главный враг. Артём взял линзы — контактные, которые выписал себе через знакомого оптометриста - без рецепта, под честное слово. Очки спрятал в дальний ящик.
На третьем месяце он перестал носить линзы дома. Только на работе — чтобы не щуриться на монитор кассы. И однажды вечером, стоя у таблицы, вдруг увидел четвёртую строчку. Не очертания — буквы. Мелкие, но узнаваемые. Он заплакал. Впервые за много лет. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их — боялся смазать картинку.
Четвёртый месяц стал решающим. Артём уже не носил линзы вообще — ни дома, ни на работе. Коллеги замечали: «Субботин, ты чего без очков? Не видно разве?» — «Видно», — отвечал он и улыбался. Он больше не щурился. Он смотрел на мир широко открытыми глазами. Мир не расплывался. Он видел лица покупателей, ценники на верхних полках, блики на асфальте после дождя. Всё — резко, ярко, как в детстве.
Перед таблицей он стоял уже без волнения. Отмерил 5 метров. Включил свет. Первая строчка — огромные буквы. Вторая — поменьше. Третья — стандарт. Четвёртая — мелкие, но чёткие. Пятая — вот она! Шестая — не вся. Седьмая — не видно. Ему хватило. По медицинским нормам, то, что он видел, соответствовало остроте зрения +1 — как у человека без патологий.
Он выкинул очки в мусорное ведро. Старые, в тонкой металлической оправе, с царапинами на стёклах. Посмотрел на них в последний раз — и выбросил. Линзы — раствор — положил в аптечку на всякий случай. И поехал к Ксюше.
Был вечер пятницы. Ксюша открыла дверь в домашнем халате, с влажными волосами — только из душа.
— Ты чего без очков? — спросила она первым делом.
— Прозрел, — сказал Артём.
— В каком смысле?
— В прямом. Смотри.
Он подошёл к окну, показал на дом напротив.
— На том балконе висит детская куртка. Жёлтая. На вешалке. Ты видишь?
— Вижу.
— А три месяца назад я бы не увидел. Было бы жёлтое пятно.
Ксюша подошла ближе. Заглянула ему в глаза. В темноте коридора она не сразу заметила, но потом ахнула: линз нет. Глаза — живые, серые, без блестящего налёта.
— Ты… как?
— Норбеков, Жданов, гимнастика, четыре месяца. И ты.
— Я?
— Ты — мотивация. Хотел видеть тебя чётко.
Она отвернулась, чтобы он не увидел её лица. Но он уже всё видел — и отлично. Румянец, смущение, лёгкую дрожь губ.
— Докажи, — сказала она, справившись с голосом. — Что ты реально видишь.
— Как?
— Посмотрим кино. С расстояния. Я включу титры — мелкие.
Они сели на диван. Ксюша включила фильм — какой-то старый французский с субтитрами. Села на край дивана, Артём — на другом конце. Расстояние до экрана — 3 метра.
— Читай, — скомандовала Ксюша.
Артём прищурился — по привычке, потом расслабил глаза. Титры плыли внизу экрана: «— Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Понимаю, просто не хочу это обсуждать».
— «Ты не понимаешь, о чём говоришь, — прочитал он вслух. — „Понимаю, просто не хочу это обсуждать“».
Ксюша повернулась к нему. Глаза расширены.
— Там шрифт петитом. Я сама с трудом разбираю с трёх метров.
— А я разобрал.
Она подползла к нему по дивану, взяла его лицо в ладони. Вгляделась в глаза — близко-близко. Зрачки сузились от резкого приближения. Ресницы — чёткие, каждая.
— Ты правда видишь, — сказала она шёпотом. — Без линз. Без очков. Чудо какое-то.
— Не чудо. Работа.
Она молчала. Потом резко отстранилась, встала.
— Ладно. Пошли на кухню. Я суп разогрела.
Но в её голосе было что-то новое. Не то уважение, не то… нежность. Которую она прятала, как спички от ребёнка.
Вечером, когда он уходил, Ксюша остановила его в дверях.
— Артём.
— Да.
— Ты молодец. Я… я не знаю, как ещё сказать. Но я рада, что ты теперь видишь. Потому что я хочу, чтобы ты меня видел. Всю. Без искажений.
— Вижу, — сказал он. — И ты — красивая.
Она не ответила. Закрыла дверь. А он спустился вниз, сел в KIA. И впервые за многие годы не посмотрел на её окна — потому что знал: они горят. Он их видел. Даже не поднимая головы.
Глава 12. Докрась меня
Близость пришла не тогда, когда он ожидал. Не после фильма, не после ужина, не в момент «а давай выпьем вина и расслабимся». Она пришла утром выходного дня, когда Ксюша красилась перед зеркалом, а Артём сидел на краю её кровати и наблюдал.
Они уже несколько недель жили в странном режиме: он ночевал у неё два-три раза в неделю, но близости всё ещё не было. Были долгие объятия, поцелуи в щёку, сон в обнимку — и стена. Невидимая, но прочная. Ксюша не объясняла, чего ждёт. Артём не спрашивал. Каждый боялся сделать первый шаг — и каждый ждал.
В это утро Ксюша села за туалетный столик - простой, из Икеи, с круглым зеркалом - и начала колдовать над своим образом. Тональный крем — тонким слоем, почти незаметно. Пудра — только на Т-зону. Тени — серо-голубые, под цвет глаз. Подводка — стрелки, ровные, без дрожи. Тушь — два слоя, ресницы как кукольные. Помада — ягодная, с лёгким блеском.
Артём смотрел как заворожённый. Не на результат — на процесс. Как она сосредоточенно выводит стрелку, прикусив губу. Как хмурится, если тень легла неровно. Как поправляет волосы, которые выбиваются из пучка.
— Ты чего уставился? — спросила Ксюша, заметив его взгляд в зеркале.
— Любуюсь, — сказал он. — Ты сейчас… как художник за работой. Только холст — твоё лицо.
— Романтик нашёлся.
— Мне нравится видеть, как ты наводишь «полный парад».
Ксюша отложила кисточку. Повернулась к нему.
— «Полный парад»? Это что за армейская терминология?
— Это значит — сделала всё, чтобы быть неотразимой. Для кого — для меня? Или для других?
— Для себя, — ответила Ксюша. — И для тебя заодно.
— А для других?
— Каких других?
— Ну, коллеги там. Покупатели. Антон, например.
Ксюша прищурилась. Вот оно... Начинается.
— Ты ревнуешь меня к Антону? — спросила она с лёгкой усмешкой.
— Нет. Проверяю, захочешь ли ты меня ревновать в ответ.
— Остроумно.
Она снова повернулась к зеркалу, взяла помаду, начала красить губы. Артём встал, подошёл сзади, положил руки ей на плечи. Она не отстранилась.
— Ксюш, — сказал он тихо. — Можно вопрос?
— Валяй.
— Почему ты всё ещё проверяешь меня? Разве я не доказал за полгода, что мне можно верить?
Она замерла с помадой у губ.
— Доказал, — сказала она после паузы. — Но я не могу перестать. Это привычка. С детства. Все, кому я верила, рано или поздно подводили. Родители — ушли в бизнес, забыли про меня. Парни — бросали или я бросала. Ты — первый, кто не бросил. И я боюсь, что это — ошибка. Что ты тоже когда-нибудь устанешь. И уйдёшь.
Он сжал её плечи чуть сильнее.
— Я не уйду. Даже если ты прогонишь. Буду под окнами стоять. Как раньше. Помнишь?
Она усмехнулась. В зеркале их отражения смотрели друг на друга — он сверху, она снизу.
— Шпион, — сказала она. — Маньяк. Детективщик. И теперь ещё домушник под окнами.
— И это всё — твоё.
Слово повисло в воздухе. Ксюша медленно опустила помаду. Встала, повернулась к нему. Расстояние между ними было в ладонь.
— Артём, — сказала она. — Я больше не могу. Я извелась. Эти полгода — мы как кошка с собакой. То вместе, то врозь. То не готов, то проверяешь. Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Без условий. Без «как скажешь». Просто — возьми меня. Пожалуйста.
Она сказала «пожалуйста» — Ксюша, которая никогда никого ни о чём не просила. У него перехватило дыхание.
— Ты уверена? — спросил он хрипло.
— Увереннее, чем в чём-либо за всю жизнь.
Он притянул её к себе, впился в губы. Помада размазалась — и ему было всё равно. Ей — тоже. Они целовались так, будто боялись, что кто-то отнимет у них эти минуты. Глубоко, жадно, с прикусами и стонами.
Ксюша расстегнула его рубашку — пуговицы полетели в стороны. Артём подхватил её, положил на кровать, прямо на неубранное одеяло. Она была недокрашена — одна стрелка чуть длиннее другой, помада стёрлась с нижней губы. Но он никогда не видел её красивее.
Первый раз был быстрым — слишком долго копилось напряжение. Они срывали друг с друга одежду, тяжело дышали... И когда наконец слились — Ксюша вскрикнула, закусила его плечо, чтобы не кричать на всю квартиру. Артём шептал что-то бессвязное — не «люблю», нет, она просила не говорить. Просто её имя. Снова и снова.
Потом была передышка. Они лежали в темноте, шторы задёрнуты, переплетённые, мокрые от пота. Ксюша водила пальцем по его груди.
— Это было… — начала она.
— Не говори «нормально», — перебил он. — Было лучше, чем нормально.
— Я хотела сказать — долгожданно.
Он повернул голову, поцеловал её в висок.
— Ты не представляешь, как долго я ждал.
— А теперь? — спросила Ксюша с лукавством. — Теперь ты насытился?
— Я только начал.
Она села на кровати, поправила сбившиеся волосы. Посмотрела в зеркало на туалетном столике — макияж размазан, помада наполовину стёрта, тени съехали под глаза. Ужас.
— Артём, — сказала она. — Докрась меня.
— Что? — он приподнялся на локте.
— Докрась. Как было до того, как ты меня поцеловал. Или лучше. Сделай мне «полный парад». Раз уж ты такой наблюдательный.
Он улыбнулся — широко, впервые так открыто.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
Он встал, подошёл к её столику. Оглядел арсенал: тональный крем, пудра, тени нескольких цветов, подводка, тушь, помада, кисти, спонжи. Взял в руки помаду — ягодную, ту самую. Понюхал. Пахло сладко, карамелью.
— Садись, — сказал он.
Ксюша села на стул перед зеркалом, как послушная девочка. Артём встал за её спиной. Начал с тонального крема — нанёс тонким слоем на лоб, щёки, подбородок. Пальцами, уверенно, как делал это сотни раз — но не на женских лицах, а на бумаге.
— Ты откуда знаешь, как наносить? — спросила она, глядя в зеркало на его сосредоточенное лицо.
— В школе рисовал. Много. Девушек в том числе. На страницах учебников, на полях тетрадей. Собирал коллекцию цветных гелевых ручек — двадцать четыре оттенка. Бывало, нарисуешь портрет — и он смотрит как живой. Набил руку.
— И девушки тебе позировали?
— Нет. Я рисовал по памяти. Или по фотографиям. Однажды нарисовал одноклассницу, она увидела — обиделась. Сказала, что нос слишком длинный. А он был точь-в-точь как в жизни.
Ксюша усмехнулась.
— И ты решил, что раз умеешь рисовать на бумаге, сможешь нарисовать на лице?
— Не нарисовать. Подчеркнуть. Ты красивая и без макияжа. Но с макияжем — яркая. А я хочу видеть тебя яркой. Не для других. Для себя. Для меня.
Он взял подводку. Рука не дрожала. Чёткая линия — стрелка, длиннее, чем она обычно делала, но удивительно идущая к разрезу глаз. Потом тени — серебристо-голубые, с лёгким мерцанием. Он нанёс их не как она — растушёвкой, а как художник — полукругом, подчеркнув форму века. Тушь — два слоя, разделяя ресницы, без комков.
Помада — последний штрих. Он обвёл контур губ тонкой кисточкой, заполнил цветом, чуть выйдя за край в уголках — придал губам чувственную пухлость, которой у неё от природы не было.
— Готово, — сказал он. — Смотри.
Ксюша открыла глаза. В зеркале отражалась не она — или она, но другая. Более яркая, более взрослая, более опасная. Макияж, который он сделал, подчеркивал её достоинства и скрывал то, что она сама считала недостатками: чуть асимметричные брови, тонкие губы... Она не могла насмотреться.
— Это… я? — спросила она шёпотом.
— Ты. Только лучше.
Она повернулась к нему. На его лице не было гордости — было спокойное удовлетворение мастера, который сделал хорошую работу.
— Артём… откуда? Как?
— Я же сказал — рисовал в школе. И потом, в универе, иногда. Но никогда не пробовал на живом лице. Ты — первая.
— И как тебе?
Он наклонился, поцеловал её в висок — аккуратно, чтобы не смазать.
— Восхитительно.
Ксюша снова посмотрела в зеркало. И вдруг заплакала. Не от обиды — от неожиданности. От того, что этот странный, шпионивший за ней четыре года парень, который ставил диктофоны под батареи и хранил винчестеры с её записями, оказался способен на такое. На такое внимание. На такую нежность. На такое умение — увидеть её не просто «красивой», а прекрасной в деталях.
— Ты чего плачешь? — испугался Артём. — Я что-то не так сделал?
— Всё так, — всхлипнула Ксюша. — Именно поэтому. Всё слишком так.
Она встала, обняла его, прижимаясь лицом к его шее. Тушь — её собственная, которую он нанёс — отпечаталась на его белой футболке. Ей было всё равно.
— Я хочу тебя ещё, — сказала она глухо. — Не останавливайся.
— Ты же только что… Макияж сотрётся...
— Ещё раз нарисуешь. А сейчас — хочу.
Она отстранилась, взяла его за руку, повела обратно к кровати. Там, в полумраке, среди разбросанной одежды и сбитых простыней, они потеряли счёт времени. Два раза? Три? Ксюша перестала считать, когда он в очередной раз нашёл точку, от которой у неё темнело в глазах. Она кричала — в подушку, чтобы не услышали соседи. Он шептал её имя — снова и снова, как молитву.
Когда всё кончилось — в четвёртый или пятый раз — они лежали обессиленные. Ксюша смотрела в потолок, Артём — на неё.
— Ксюш, — сказал он.
— Мм?
— Я хочу, чтобы ты всегда была «при полном параде». Не потому, что я требую. А потому, что я хочу видеть тебя счастливой. А когда ты накрашена, ты выглядишь увереннее. Веселее. Ты — как картина в раме. Рама не главное, но без неё картина теряет.
Она повернулась к нему.
— Ты сравниваешь меня с картиной?
— Я сравниваю тебя с искусством. А искусство — требует бережного обращения.
Ксюша улыбнулась — устало, счастливо.
— Если ты ещё раз скажешь что-то такое — я снова захочу тебя. А у меня уже сил нет.
— Значит, потерпишь до утра, — ответил он, притягивая её к себе.
Она уткнулась носом ему в шею, вдохнула запах их смешанных духов, чего-то ещё, неуловимого. И подумала: «Вот оно. То самое. Чего я боялась и чего ждала. Он — не псих. Не маньяк. Он — просто человек, который любит так, как умеет. По-своему. Через наблюдение. Через заботу. Через макияж на моём лице».
Она уснула первой. Артём долго смотрел на её спящее лицо — с размазанной тушью, стёртой помадой, счастливое. И не мог поверить, что эта женщина — его.
Он поправил одеяло, укрыл её, поцеловал в закрытые веки. И прошептал то, что обещал не говорить вслух:
— Я люблю тебя, Ксюша. Ценная порода. Навсегда.
Она не услышала. Но во сне улыбнулась.
Глава 13. Пароль к счастью
Утро в съёмной однушке на улице Лермонтова больше не начиналось с будильника. Оно начиналось с касания.
Артём просыпался первым — привычка, выработанная ещё на автомойке, где ночные смены не прощали опозданий. Он не вставал сразу. Лежал, смотрел на Ксюшу — её разметавшиеся по подушке светлые волосы, приоткрытые губы, ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Потом осторожно проводил пальцем от её плеча до локтя — лёгкое, почти невесомое движение. Ксюша вздрагивала, не открывая глаз, и улыбалась. Её тело узнавало его раньше, чем сознание.
— Доброе утро, — шептал он.
— Мм… — она тянулась к нему, ещё сонная, разомлевшая.
И начиналось то, что они оба называли зарядкой. Сначала поцелуи — медленные, проникающие, казалось, в самую глубину их естества. Потом руки — под футболку, по спине, ниже. Потом дыхание сбивалось, и они уже не шептали — стонали, прикусывая друг другу губы, чтобы не разбудить соседей.
Слияние по утрам стал их ритуалом. Не обязанностью — потребностью. Ксюша, которая раньше вставала с недовольным лицом и пила кофе в одиночестве, теперь просыпалась с улыбкой. Артём, который вечно не высыпался из-за двух работ, обнаружил, что после утренней близости энергии хватает на весь день.
— Ты мой допинг, — сказала она однажды, откидываясь на подушку после особенно бурного получаса.
— А ты моя зависимость, — ответил он, целуя её в плечо. — Не хочу лечиться.
После — душ. Потом Ксюша садилась за туалетный столик, и начинался второй ритуал: макияж. Но теперь она не делала его одна. Артём стоял за её спиной, смотрел в зеркало и комментировал:
— Сегодня возьми тени посветлее. У тебя глаза и так выразительные, не надо их перегружать.
— Ты опять командуешь?! — усмехалась Ксюша, но слушалась.
Он помогал с подводкой — держал её руку, когда она выводила стрелку, чтобы та не дрогнула. Поправлял тональный крем на скулах. Однажды сказал: «Дай-ка я сам». И с тех пор наносил макияж ей каждое утро. Не полностью — основу она делала сама, а вот стрелки, тени и помаду доверяла только ему.
— Знаешь, в чём прикол? — сказала она как-то, когда он выводил контур её губ кисточкой. — Когда ты это делаешь, у меня внутри всё… сжимается. Как перед оргазмом. Прямо предоргазменное состояние. Тронь меня в этот момент — и я потеку.
Артём замер. Кисточка застыла в миллиметре от её губ.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Это мой пунктик. Твой голос, твои руки у моего лица, это внимание к деталям… Я не знаю, почему так работает. Но работает.
Он аккуратно дорисовал контур, убрал кисточку, отступил на шаг. Посмотрел на неё — накрашенную, красивую, с расширенными зрачками.
— Значит, если я сейчас тебя поцелую…
— Я наброшусь на тебя, и мы опоздаем на смену, — закончила она.
Он улыбнулся. И не поцеловал. Потому что понял: теперь у него есть новый способ дразнить её. Держать на грани. Не давать сорваться — чтобы напряжение копилось, росло, превращалось в нечто большее, чем просто быстрый утренний сеанс.
— Вечером, — сказал он. — Докрашу тебя после душа. И тогда — делай что хочешь.
Ксюша выдохнула — судорожно, как после забега.
— Ты изверг, Субботин.
— Я фетишист, — поправил он. — Твой.
В «Перекрёстке» перемены заметили не сразу — и только потому, что коллектив был занят сплетнями о других. Но к третьей неделе утренних ритуалов даже Надька-Минус сдалась.
— Ксюха, — сказала она, перехватив Ксюшу в подсобке. — Ты цветёшь. Прямо светишься вся. И пахнет от тебя не как из магазина. Дорогими духами, что ли.
— Это «Chanel», — ответила Ксюша спокойно. — Артём подарил.
Надька-Минус присвистнула.
— Очкарик наш разорился?
— Он больше не очкарик, — Ксюша улыбнулась — той улыбкой, которую не могла сдержать. — У него зрение восстановилось.
— Да ладно! Бывает такое?
— Бывает, если очень захотеть.
Надька-Минус ушла переваривать информацию, а Ксюша вернулась в торговый зал. Артём стоял на кассе, обслуживал покупателя. Поймал её взгляд — и подмигнул. Она почувствовала, как внутри опять всё сжалось. «Вечером, — напомнила она себе. — Вечером».
Теперь они не скрывались. На работе — держали дистанцию, никаких обниманий при клиентах, никаких поцелуев в подсобке. Но взгляды, жесты, случайные касания — их было не спрятать. Антон, старший смены, как-то сказал Артёму в курилке:
— Вы с Ксюхой — как кот с кошкой. Всё время друг на друга смотрите. Не надоело?
— Нет, — ответил Артём. — И не надоест.
Антон хмыкнул, затянулся и больше не лез.
Через полгода после того, как они перестали скрываться, Ксюшу вызвала директриса Татьяна Павловна. Не в кабинет — в свой «уголок», заставленный папками с отчётами.
— Самойлова, садись. Разговор есть.
Ксюша села. Внутри — ни капли волнения. Она уже знала, что справляется с обязанностями старшего кассира лучше всех. Проценты сходятся, план по акциям перевыполнен, жалоб от покупателей — ноль.
— Ты работаешь у нас почти два года, — начала Татьяна Павловна. — Старшим кассиром — полтора. Я смотрю на твои показатели. Они выше, чем у остальных. Нам нужен товаровед. На складе бардак, старый товаровед ушла в декрет и возвращаться не собирается. Я предлагаю тебе эту должность. Зарплата выше на десять тысяч. График — пять через два, как и сейчас. Но ответственности — больше. Справишься?
— Справлюсь, — сказала Ксюша без паузы.
— Даже не думала?
— Я думала об этом последние три месяца. Ждала, когда вы предложите.
Татьяна Павловна усмехнулась — редкость для неё.
— Наглая. Дело говоришь. С понедельника — в новой роли. И поздравляю. Ты это заслужила.
Ксюша вышла из кабинета, прошла мимо касс. Артём как раз закрывал свою, сдавал выручку. Она подошла, встала рядом, якобы проверить терминал. И прошептала ему на ухо:
— Я теперь товаровед.
Он повернул голову, посмотрел ей в глаза. В его взгляде было столько гордости, что у Ксюши защипало в носу.
— Моя девочка, — сказал он тихо. — Я знал.
— Откуда?
— Ты лучшая. И точка.
Через две недели повысили и его. Антон, старший смены, нашёл работу в «Пятёрочке» — не из-за денег, платили столько же, а из-за дома. «Мне до вашего магазина час на автобусе, а до "Пятёрочки" — пятнадцать минут пешком, — объяснил он Татьяне Павловне. — Не в обиду, но я ухожу». Директриса не стала удерживать — текучка...
Должность старшего по сменам и врио администратора предложили Артёму. Не потому, что он спал с товароведом, хотя сплетни такие были, а потому, что он работал как часы. Ни одного опоздания за год. Ни одной ошибки в отчётах. Покупатели его любили — за спокойствие и вежливость. А коллеги уважали — за то, что не подсиживал и не ябедничал.
— Справлюсь, — сказал Артём директрисе так же спокойно, как Ксюша.
— Я даже не сомневаюсь, — ответила Татьяна Павловна. — Но имей в виду: вы с Самойловой теперь оба в руководстве. Никаких поблажек друг другу. Рабочее — отдельно, личное — отдельно.
— Договорились.
Личное они оставляли за порогом магазина. Но когда вечером магазин закрывался, и последний покупатель уходил, Артём подходил к Ксюшиному столу в товароведческом уголке, они выходили вместе. Его рука — на её талии. Её голова — на его плече. Не напоказ — просто потому, что устали за день и хотелось тепла.
— Ты сегодня красивая, — говорил он каждый вечер. Разными словами, но смысл один.
— Ты сегодня тоже, — отвечала она. И он знал — она не про внешность.
Дома, за закрытой дверью, они наконец могли говорить то, что запрещали себе на работе. И однажды вечером, когда Ксюша сидела у него на коленях, обняв за шею, а он гладил её по спине, она сказала:
— Артём.
— Мм?
— Я люблю тебя.
Он замер. Они договаривались — никакой мишуры. Но это слово вырвалось само, без спроса, как выдох.
— Я знаю, что я говорила — не надо признаний. Но я больше не могу молчать. Я люблю тебя. За то, какой ты. За то, как ты смотришь на меня. За то, как красишь мне губы по утрам. За то, что ждал четыре года, хотя мог найти кого-то проще. За то, что не сдался, когда я избегала тебя. За всё.
Он слушал, не перебивая.
— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — С первого дня в столовой. С того момента, как ты села напротив и сказала по телефону «не пойду за него замуж». Я тогда ещё не знал тебя, но уже любил. Твой голос был другим. Не как у всех. Сильным. Усталым. Настоящим.
— Четыре года шпионил — и ни разу не сказал? — улыбнулась она.
— Думал — если скажу, ты испугаешься. Или посмеёшься. А я не переживу, если ты надо мной посмеёшься.
— Глупый. Я теперь никогда над тобой не смеюсь. Только с тобой.
— Это разные вещи?
— Очень разные.
Та ночь была не такой, как другие. Без спешки, без «зарядки перед работой». Они лежали в темноте, говорили, целовались, снова говорили. Желание соединиться пришло само — не как потребность, а как продолжение разговора. Медленно, глубоко, без единого резкого движения. Ксюша кончила дважды — первый раз от того, как он целовал её шею, второй — когда он вошёл в неё и замер, давая привыкнуть. Она зарылась лицом в его плечо и прошептала:
— Ты — фетишист.
— Почему? — спросил он хрипло.
— Потому что когда речь заходит о моём макияже, о моей внешности — у тебя сразу встаёт. Я чувствую. Ты готов кончить, просто глядя, как я крашу ресницы.
— Не просто глядя, — поправил он, начиная двигаться. — Глядя, как ты это делаешь для меня. Ты красивая всегда. Но когда ты красишься — ты становишься яркой. А яркое меня заводит.
— Меня тоже заводит, — она выгнулась ему навстречу. — Когда я чувствую, как ты меня хочешь — у меня бабочки в животе. Серьёзно. Как в 16 лет. Я готова кончить от одного твоего взгляда.
— Тогда не будем терять время, — сказал он, ускоряясь.
Потом они лежали, мокрые, счастливые, переплетённые. Ксюша водила пальцем по его груди.
— Это способ поддерживать друг в друге желание. Чтобы чувства не угасли. Многие пары через год уже спят спиной друг к другу. А мы — нет.
— Мы не будем, — сказал Артём уверенно. — Потому что я не устану хотеть тебя. Даже если мы проживём вместе пятьдесят лет.
— Пятьдесят — это много, — усмехнулась Ксюша.
— Мне мало будет.
Она повернулась к нему, поцеловала в уголок губ.
— А знаешь, что я люблю больше всего? Когда ты красишь меня. Не результат даже — процесс. Как ты держишь кисточку, как сосредоточенно хмуришься, как дышишь на моё лицо. Я в этот момент чувствую себя произведением искусства.
— Ты и есть произведение искусства, — сказал он. — Я просто подписываю свой шедевр.
Каждое утро теперь выглядело одинаково — и каждый раз было разным. Ксюша садилась за столик. Артём вставал за спиной. Она наносила базу — тон, пудру. Он брал подводку. И когда кисточка касалась века у самого края ресниц, Ксюша замирала. Дыхание становилось глубже. Пальцы рук, лежащих на коленях, сжимались.
— Опять? — спрашивал он шёпотом, не отрываясь от линии.
— Опять, — выдыхала она.
— Потерпи.
Он специально водил кисточкой медленнее, чем нужно. Проводил линию, возвращался, подправлял хвостик стрелки, снова проводил. Держал её на грани — между «сейчас сорвусь» и «ещё чуть-чуть».
— Ты издеваешься, — прошептала Ксюша, когда стрелка была готова, а он взял тени.
— Я дразню, — поправил Артём. — Чтобы вечером было вкуснее.
Она хотела возразить, но он начал наносить тени — подушечкой пальца, лёгкими движениями, втирая пигмент в веко. Ксюша прикрыла глаза. Внутри всё горело.
Вечером, когда он смывал её макияж - тоже ритуал, нежной пенкой, без нажима, - она взяла его за руку и сказала:
— Докрась меня. Заново.
— Сейчас? Поздно уже. Завтра утром.
— Сейчас. Не на лице. На всём теле.
Он посмотрел на неё, понял, кивнул. Достал её помаду — ягодную, самую яркую. И начал рисовать на её плече цветок. Нежно, кончиком размазывая помаду по коже. Ксюша стонала от одного этого прикосновения. Он нарисовал ещё один — на ключице. Потом — дорожку из маленьких точек от плеча до груди. Ксюша горела. Хотела его. Прямо сейчас.
Но он не торопился. Ласкал её плечи, шею, грудь, трогал волосы, проводил пальцами по голове, массировал кожу под ними, не касаясь лица — чтобы не испортить утренний макияж, который так старательно наносил. Ксения плавилась. Она кончила от того, как он провёл языком по её ключице, стирая помадный цветок.
— Ты… нечеловек, — выдохнула она.
— Я любящий человек, — ответил он. — Это другое.
Потом была близость — долгая, изнурительная, с перерывами на воду и поцелуи. Они пробовали новое — позы, темпы, глубину. Ксюша уже не стеснялась кричать — соседи привыкли. Под утро, обессиленные, они лежали в обнимку, и она сонно бормотала:
— Я тебя люблю.
— Я тебя люблю, - тотчас подхватил он.
— Я первая сказала.
— А я последний. И не замолкну никогда.
Он поцеловал её. Она уснула, улыбаясь.
А он ещё долго смотрел на неё — на размазанные тени, стёртую помаду, следы их ночи на простынях. И думал: «Четыре года я ждал. Стоило. Каждая минута ожидания стоила этой женщины».
За окном занимался рассвет. Новый день. Новый макияж. Новый повод сказать «докрась меня» — и услышать в ответ: «Всегда, любимая. Всегда».
Глава 14. Проверять некого
Это случилось не в один день. Ксюша не просыпалась утром с мыслью «всё, я больше не ревную». Отвыкание от привычки проверять шло медленно, как восстановление зрения у Артёма — с откатами, сомнениями, моментами слабости. Бывали вечера, когда она засыпала, а в голове крутилось: «А где он был? С кем разговаривал? Почему ответил на сообщение через десять минут, а не через две?».
Но однажды — она точно запомнила этот день — Артём вернулся с работы позже обычного. На час. Зашёл в квартиру, уставший, пахнущий бензином и дорожной пылью. Ксюша сидела на диване, сложив руки на груди. Вопрос «где ты был?» уже вертелся на языке. Он опередил.
— Задержался на мойке, — сказал он, снимая куртку. — Там у одного клиента двигатель забарахлил, попросил помочь. Я ничего не смыслю в двигателях, но у них мастер как раз ушёл, а мужик — пенсионер, ехал к дочери в Комсомольск. Жалко стало. Посидел с ним, вызвал эвакуатор, помог со страховкой созвониться.
Он говорил, а Ксюша смотрела на него и вдруг поняла: он не врёт. Не потому, что не умеет — умеет, когда надо. А потому, что не видит смысла. Ему нечего скрывать. Его жизнь — открытая книга, и Ксюша может прочитать любую страницу. Даже ту, где он помогает чужому дедушке на трассе.
— Я тебе не звоню проверять, — сказала она тогда. — Раньше звонила бы. А сейчас — не хочу.
— Потому что доверяешь?
— Потому что проверять некого. Ты — не тот, кого можно поймать на измене. Ты даже на другую женщину не смотришь. Я проверяла. Раньше. Уже давно. Ты не замечал.
— Замечал, — спокойно ответил Артём. — Ты смотрела, куда я смотрю. И видела, что я смотрю только на тебя.
Она подошла, обняла его, уткнулась носом в шею.
— Прости, что проверяла. Это была последняя проверка. Честно.
— Я знаю. И давно тебя простил. Ещё до того, как ты начала проверять в первый раз.
С тех пор Ксюша перестала. Просто перестала. Как отрезала. Не копалась в его телефоне (хотя знала пароль — её день рождения), не слушала разговоры в подсобке (раньше прислушивалась, не обсуждают ли его с кем-то), не заходила на его страницу в соцсетях (у него её почти не было, только профиль с аватаркой — их совместное фото на фоне Амура). Она доверила ему не только макияж, не только совместный быт, не только свои оргазмы и утренние ласки. Она доверила ему свои чувства. А он — оберегал их так, как раньше оберегал записи на винчестерах. Только теперь это был не архив — живая, дышащая любовь.
Никому не позволялось покушаться на чувства Ксюши. Артём пресекал любые намёки — от коллег, от случайных знакомых, от бывших, которые иногда появлялись в её директ. Однажды какой-то парень с её потока, Денис - тот самый, который выбрал рыжую и наглую, - написал ей: «Привет, Ксюх, слышал, ты в Хабаровске. Может, встретимся?». Ксюша не успела ответить — Артём, который случайно увидел уведомление (она сама показала, не пряча), взял её телефон и отправил: «Встретимся. В отделении полиции по вашему вопросу. Подойдёт?». Денис больше не писал. Ксюша хохотала до слёз.
— Ты ревнивый, — сказала она.
— Нет, — ответил Артём. — Я заботливый. Ревность — это когда боишься потерять. А я не боюсь. Я знаю, что ты моя.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что ты сама мне это доказала. Каждый день. Каждым утром, когда просишь: «Докрась меня».
Через два года после их сближения в «Перекрёстке» случилась реорганизация. Татьяна Павловна ушла на повышение в региональный офис — её назначили курировать три магазина в Хабаровском крае. Должность директора «Перекрёстка» освободилась. Коллектив гадал: кого поставят? Вариантов было два: Ксюша, товаровед с отличными показателями, и Артём - врио администратора, которого все уважали.
Региональный менеджер вызвал их обоих на собеседование.
— Вы — пара? — спросил он прямо, глядя на их сцепленные пальцы. В кабинет они вошли вместе, за руку.
— Да, — ответила Ксюша. — Это не мешает работе. Наоборот, помогает.
— Мы работаем лучше, чем любые два одиночки, — добавил Артём. — Потому что мы — команда.
Менеджер подумал, постучал ручкой по столу.
— Должность директора — одна. Кого из вас назначить?
— Её, — сказал Артём без паузы.
Ксюша повернулась к нему, открыла рот. Он не дал ей возразить.
— Я отказываюсь от должности в её пользу. И прошу назначить меня заместителем. Она — лидер. Она лучше считает проценты, лучше чувствует товар, лучше управляет людьми. Я — хороший исполнитель и надёжный тыл. На своём месте я принесу больше пользы, чем на её месте.
— Ты с ума сошёл? — прошипела Ксюша. — Это твой шанс!
— Это наш шанс, — спокойно ответил он. — И я выбираю быть вторым. Чтобы у тебя была поддержка.
Менеджер перевёл взгляд с одного на другого. Потом усмехнулся.
— Редкий случай. Обычно дерутся за кресло. А вы — толкаетесь. Хорошо. Ксения Николаевна — директор. Артём Валерьевич — заместитель. Вопросы?
— Нет, — сказали они хором.
Выйдя из кабинета, Ксюша повисла у него на шее.
— Ты идиот, — сказала она в его плечо.
— Согласен, — ответил он.
Она стала директором в 26 лет. Самый молодой директор в сети по Хабаровскому краю. И её заместителем был парень, который когда-то ставил диктофоны в её аудитории. Судьба любит шутки.
Пять лет спустя они сидели на кухне той самой однушки на улице Лермонтова и считали деньги. Не потому, что бедствовали — наоборот. Зарплата директора и её зама позволяла снимать квартиру побольше, даже купить — в ипотеку. Но они оба были из тех, кто не гонится за метрами. Им хватало их уютной берлоги, где всё было сделано руками — от полок до органайзеров для косметики.
— Хозяйка сказала, что продаёт квартиру, — сказала Ксюша, откладывая калькулятор. — Собственник нашёл покупателя. Нам съезжать через три месяца.
— Покупатель — мы, — ответил Артём, открывая ноутбук. — Я уже всё посчитал. У нас накоплено ровно столько, сколько она просит. Без ипотеки. Без кредитов. Просто — наличка.
Ксюша уставилась на него.
— Откуда? Мы же не копили специально.
— Копили. Ты не замечала. Я откладывал каждый месяц по тридцать процентов от нашей общей зарплаты. Плюс моя подработка на мойке. Плюс твои премии как директора. Пять лет. Почти два миллиона.
— Ты… — она не могла подобрать слов.
— Я бережливый. Как ты. Мы оба не летаем по заграницам, не сидим на курортах, не покупаем брендовую одежду. Нам это не нужно. Нам нужно своё гнездо.
Они выкупили квартиру у бывшего собственника — пожилой женщины, которая получила деньги, собрала чемоданы и уехала к дочери в Екатеринбург. «Всяко ближе к Москве, — сказала она на прощание. — А вы, молодые, тут и без меня справитесь». Ксюша подписала договор купли-продажи, и в графе «место жительства» впервые в жизни написала не «съёмная», а «собственная».
В тот вечер они не занимались любовью — сидели на полу посреди пустой комнаты. Ещё не занесли вещи обратно после переоформления. Пили шампанское и смотрели на голые стены.
— Наша стена, — сказал Артём, показывая на ту, что слева.
— Наша кухня, — Ксюша показала на дверной проём.
— Наша кровать будет там, — он указал на угол у окна.
— А туалетный столик — здесь, — она хлопнула ладонью по полу рядом с собой. — Чтобы ты каждое утро красил меня при естественном свете.
Он поцеловал её, пахнущую шампанским и счастьем.
— Договорились.
Хабаровск менялся. Ксюша, которая помнила город скучным, серым, вечно пыльным, теперь не узнавала его. За последние пять лет по программе «Дальневосточный гектар» в край приехали тысячи людей. Молодые семьи, предприниматели, айтишники, фермеры. Открывались кофейни, коворкинги, студии йоги, детские центры. На набережной Амура сделали променад с подсветкой — гулять стало не стыдно. В парке «Динамо» поставили современные аттракционы. В центре открылся новый кинотеатр с залами на 3D и 4DX.
— Раньше мы жаловались, что делать нечего, — сказала Ксюша, когда они в выходной гуляли по Уссурийскому бульвару. — А теперь — глаза разбегаются. И выставки, и концерты, и лекции.
— Это всё люди, — ответил Артём. — Те, кто поверил, что здесь можно жить достойно. Не хуже, чем в Москве.
— Мы тоже поверили. — Ксюша взяла его под руку. — И не прогадали.
Они нашли свой досуг. Не в ресторанах — от них отказались ещё три года назад, когда поняли, что домашняя еда вкуснее и честнее. Ходили в театр драмы. Ксюша любила Чехова, Артём — Островского. На концерты местных групп, - появлялись талантливые ребята, - и в музеи. Каждое воскресенье — лыжи или велосипеды, в зависимости от сезона. И никуда не торопились.
Им не нужны были Турция, Египет, Таиланд. Не нужны были курорты, где лежат вшестером на квадратный метр. Им нужен был свой город, своя квартира, свой ритм. И они его нашли.
Будильник в спальне появился случайно. Точнее, не будильник — такса. Керамическая фигурка таксы с большими глазами, которую Артём купил на ярмарке ручной работы. Продавщица сказала, что это «просто милая вещь». Но когда они принесли её домой, Ксюша заметила:
— У неё в глазах что-то блестит. Как будто линзы.
— Это керамический блеск, — сказал Артём, но сам пригляделся.
Потом полез в интернет. Оказалось, такса — не просто фигурка, а будильник со встроенной камерой. Маленький объектив был спрятан в зрачке левого глаза. Производитель — китайский стартап, который делал «умные вещи для уюта».
— Таких такс продали сотни, — сказал Артём, читая отзывы. — Люди ставят на тумбочку, и камера срабатывает на движение. Фоткает, когда в комнате кто-то появляется. Функция безопасности, типа.
— Или функция вуайеризма, — усмехнулась Ксюша. — Вылитый ты.
Он посмотрел на неё. Она — на него.
— А давай не будем её выключать, — предложила Ксюша неожиданно для самой себя. — Пусть снимает. Нас. Каждое утро. Каждую ночь.
— Ты серьёзно?
— А почему нет? Мы ничего не делаем такого, чего бы стыдились. Мы — красивые, счастливые, влюблённые. Почему бы не оставить это на память?
Такса заняла место на тумбочке. Камера срабатывала каждое утро — когда они просыпались, целовались, когда Артём красил Ксюшины губы. Снимала и ночью — их переплетённые тела, их улыбки в полусне, их нежность.
Через месяц они просмотрели снимки. Ксюша ахнула. Это было не порно — это было искусство. Художественная съёмка, случайная, непрофессиональная, но каждая фотография дышала. В них была любовь. Настоящая, без постановки, без фильтров.
— Их можно продавать, — сказал Артём. — Я серьёзно. Посмотри на свет, на композицию. Это уровень глянца.
— Ты рехнулся. Кто купит наши утренние фото?
— Ты удивишься.
Он отправил подборку в несколько гламурных журналов — российских, не самых топовых, но с хорошей репутацией. Ответ пришёл через три дня. Редактор одного из дальневосточных изданий написала: «Это потрясающе. Мы печатаем в следующем номере. Гонорар — 50 тысяч. И дайте ещё».
Так началась их вторая карьера. Не модельная — до моделей им было далеко. Фотографов из себя они не строили. Просто позволили таксе снимать их жизнь. Снимки расходились — сначала в журналы, потом к блогерам, которые платили за контент для своих каналов, потом к нейросетевым студиям, которые выкупали права на обработку и пересъёмку. Деньги капали — небольшие суммы, но регулярно. Артём завёл отдельный счёт, назвал его «Такса-фонд». Через полтора года там накопилась сумма, достаточная для первого взноса на… Артём не сказал — на что.
Их стали узнавать. В Хабаровске — часто. В других городах — реже. Но когда они гуляли по набережной, к ним могли подойти: «Вы же те самые, из журнала?». Ксюша смущалась, Артём отвечал вежливо: «Да, мы. Спасибо, что смотрите». Один билборд на въезде в город использовал их фото для рекламы местной сети отелей. Другой — для рекламы бьюти-услуг. Ксюша увидела себя с трёхметровой высоты, когда ехала на работу, и чуть не вписалась в столб.
— Мы знамениты, — сказала она вечером.
— В хорошем смысле, — уточнил Артём. — Не как блогеры-скандалисты. Как красивая пара, которая вдохновляет.
— Это странно.
— Это закономерно. Мы — ценные породы. Помнишь рекламу?
Она засмеялась. Помнила. И подумала: «Какая ирония. Девушка, которая слушала "Вести-FM" и верила, что она особенная, теперь действительно стала особенной. Для всего города. Для него. Для себя».
Артём давно хотел свою автомойку. Не из жадности, а из любви к процессу. «Керхер» для него был не работой — медитацией. Струя воды, пена, чистота, которая появляется из грязи. Он любил это превращение. Когда на счёте «Такса-фонда» накопилось достаточно, он нашёл участок — на окраине Хабаровска, возле трассы Чита-Хабаровск. Место проходное, машин много, а нормальных моек — раз, два и обчёлся.
— Купим? — спросил он Ксюшу, показывая координаты на карте.
— Ты сам-то хочешь?
— Очень.
— Тогда покупай. Я в тебя верю.
Он купил участок. Поставил два бокса, закупил оборудование. Не новое, но качественное, с рук у закрывающегося бизнеса. Нашёл двух мойщиков — студентов из ДВГУПСа, платил им выше рынка, - чтобы не воровали и не халтурили. Сам вставал на мойку по вечерам и в выходные — не потому, что надо, а потому, что хотелось.
Автомойка называлась «Чистота — наше всё». Вывеску сделали с их общей фотографии — Ксюша сидит на капоте его KIA, которую он давно продал и купил новую, но KIA снова, потому что привык. Он стоит рядом с керхером в руке. Снимок сделала такса.
Бизнес пошёл. Через полгода окупился. Через год приносил стабильную прибыль. Артём нанял управляющего и стал приезжать только для контроля. Но всё равно любил иногда встать к аппарату и помыть пару машин — для души.
— Ты странный, — сказала Ксюша, увидев его однажды в рабочей робе, с ног до головы в пене. — Директор магазина, заместитель, фотомодель, владелец мойки — и сам моет машины.
— Я счастливый, — поправил он. — Это важнее, чем должности.
Ксюша тоже не сидела на месте. Работа директором «Перекрёстка» давала стабильность, но не давала развития. Ей хотелось нового — связанного с красотой. Не с продуктами.
— Я хочу на курсы визажа, — сказала она Артёму однажды вечером. — Не чтобы стать визажистом. А чтобы понимать, что ты делаешь с моим лицом. И может быть… тоже уметь делать красиво другим.
— Ты будешь лучшей, — ответил он. — Как всегда.
Она окончила шестимесячные курсы при одной из бьюти-спецшкол Хабаровска. Училась вечерами, после работы. Артём возил её, ждал в машине, слушал лекции через наушник. Она включала громкую связь, - чтобы ему тоже было интересно. На экзамене она сделала макияж модели — настолько профессионально, что преподаватель предложила работу.
— В салоне «Амурская жемчужина» нужен мастер. Первое время — на полставки. Потом — полный день. Хорошая зарплата, рядом с вашим домом. Я дала ваш номер.
Ксюша посмотрела на Артёма. Он кивнул.
— Бери. С работой в «Перекрёстке» совместим. Я помогу.
Она взяла. И теперь её день выглядел так: утро — макияж от Артёма. Он всё ещё делал ей стрелки, даже после её обучения — она не разрешала отнимать этот ритуал. Потом - «Перекрёсток» до обеда, потом салон красоты — три-четыре часа. Клиенты её полюбили — за лёгкую руку и умение слушать. Некоторые специально записывались к «Ксении, той самой, с билборда». Она смущалась, но брала деньги. Честно заработанные.
Артём после работы забирал её из салона, они ехали домой. По пути — иногда заезжали на автомойку проверить, как дела. Иногда — просто гуляли. Жизнь стала размеренной, без гонки, без проверок. Они больше не проверяли друг друга. Не потому, что боялись — потому что знали: проверять некого.
— Знаешь, — сказала Ксюша однажды, лёжа на его плече после очередной близости, — я думала, что любовь — это фейерверк. Взрывы, ревность, скандалы, примирения.
— А оказалось?
— А оказалось — это тишина. Когда можно молчать и не бояться, что молчание — это проблема. Когда можно не краситься, потому что он видит тебя любой. Но краситься — потому что он это любит. И ты это любишь.
— Это называется доверие, — сказал Артём. — Я ждал его четыре года. И ещё два года доказывал, что его достоин.
— Ты не доказывал. Ты просто был.
— Просто быть — это и есть самое сложное. Особенно для того, кто привык прятаться за камерами и диктофонами.
Ксюша приподнялась, посмотрела ему в глаза. В темноте они блестели — не линзами, живым блеском. Она провела пальцем по его щеке.
— Я хочу, чтобы такса снимала нас всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь. А когда состаримся — мы пересмотрим все фото и поймём, что жили не зря.
— Договорились, — сказал он.
За окном шумел Хабаровск. Где-то на трассе Чита-Хабаровск работала его автомойка. В салоне «Амурская жемчужина» ждали её клиенты. В «Перекрёстке» их ждали новые отчёты, поставки, планы. Но здесь, в этой маленькой однушке на улице Лермонтова, которую они когда-то снимали, а теперь владели ею, было их настоящее. Тихая, уверенная, нерушимая любовь. Без проверок. Потому что проверять некого.