Она правила 34 года, не имея ни капли законного права на российский трон. Немка по происхождению, пришедшая к власти через переворот, говорящая по-русски с акцентом — и тем не менее вошедшая в историю как Екатерина Великая. Как это вообще возможно?
Ответ кроется не там, где его обычно ищут.
Принято думать, что всё дело в фаворитах. Что блистательные молодые кавалергарды крутили императрицей как хотели, подсказывали ей решения и фактически управляли страной, пока она предавалась романтическим увлечениям. Эта картина удобна, привлекательна и почти полностью неверна.
Фаворитизм в XVIII веке был не русским изобретением и не личной слабостью Екатерины. Это был общеевропейский политический инструмент. Во Франции маркиза де Помпадур двадцать лет влияла на государственные дела Людовика XV — назначала министров, формировала дипломатические союзы, покровительствовала Вольтеру и энциклопедистам. В Англии, Австрии, Пруссии — везде существовали люди, приближённые к монарху неформально, вне официальной иерархии.
В России специфика была своя: больше шестидесяти лет на протяжении XVIII столетия страной правили женщины. И всё это время институт фаворитизма работал иначе, чем при королях-мужчинах. Он выполнял функцию коммуникации. Фаворит был живым мостом между императрицей и её окружением, буфером, через который можно было передать прошение, донести информацию, выстроить коалицию.
Екатерина II поняла это лучше, чем кто-либо до и после неё. И сделала из этого понимания настоящее государственное искусство.
Когда она взошла на трон в 1762 году, её положение было катастрофическим. Никаких прав по крови. Никакой поддержки среди родовой знати. Свергнутый ею муж, Пётр III, был хоть и непопулярен, но всё же законный государь. На штыках гвардии внесли — на тех же штыках могли и вынести.
Она знала это. И действовала с холодной точностью человека, которому нельзя ошибиться.
За тридцать четыре года царствования ни один крупный вельможа не был отправлен на эшафот. Ни одного публичного политического скандала. В эпоху, когда предшественницы Екатерины — Анна Иоанновна, Елизавета Петровна — легко отправляли неугодных в Сибирь или на плаху, это почти невероятно. Современники не понимали, как она это делает. Историки до сих пор спорят.
Екатерина была невероятно образована для своего времени. Переписка с Вольтером, Дидро, д'Аламбером — не светская любезность, а настоящий интеллектуальный обмен. Она читала Монтескьё и делала из его работ практические выводы для управления страной. Знала людей — не абстрактно, а конкретно: каждого придворного, его амбиции, слабости, страхи.
Это знание она использовала безошибочно.
Григорий Орлов — красавец, один из братьев, организовавших переворот — стал её первым официальным фаворитом. По некоторым сведениям, она действительно хотела за него замуж. Не из страсти — из политического расчёта. Как немка без законных прав на престол, она думала, что брак с русским дворянином укрепит её положение.
Окружение дало ей понять, что она ошибается.
Мгновенно. Ясно. Орлов как супруг означал войну за его статус, непонятное место в иерархии, новый очаг нестабильности. Екатерина приняла это к сведению — и не вышла замуж.
Это не случайность. Это закономерность: она умела слышать то, что ей говорят, даже когда это противоречило её желаниям.
Орлов пробыл фаворитом около десяти лет. Потом она сменила его на молодого офицера Васильчикова — тихого, неинициативного, совершенно не вписывавшегося в её картину мира. Двор шептался: это же ничтожество, зачем он ей? Двор не понимал главного.
Екатерина искала не украшение — она искала человека.
Того самого, с которым можно говорить об управлении страной, о стратегии, о людях. Васильчиков таким не был. Она поняла это быстро.
Потёмкин был.
Григорий Александрович Потёмкин вошёл в её жизнь в 1774 году, когда страна ещё дотлевала после пугачёвского восстания. Он был не просто красив и умён — он мыслил имперски. Понимал пространство, логистику, дипломатию. Видел Россию не как коллекцию привилегий, а как проект.
Их роман длился несколько лет. Их союз — до самой его смерти в 1791 году.
Ряд историков, изучавших дошедшие до нас письма, полагает, что они тайно обвенчались. Доказательства косвенные: обращения в письмах, обмолвки в мемуарах, структура их отношений, совершенно непохожая на отношения с другими фаворитами. Но документального подтверждения нет. И, возможно, никогда не будет.
Потёмкин присоединил Крым. Создал Черноморский флот. Основал Севастополь, Херсон, Николаев. Не случайно некоторые историки называют его соправителем — не фаворитом, а именно соправителем.
Но и здесь важна оговорка.
Когда страсть между ними угасла, Потёмкин начал делать кое-что интересное. Он сам стал подбирать ей следующих фаворитов. Завадовский, Зорич, Римский-Корсаков — некоторые из них прошли через его руки. Это была не щедрость и не безразличие.
Это была борьба за ухо императрицы.
Потёмкин понимал: пока он контролирует, кто стоит рядом с Екатериной, никто не займёт его место в реальной иерархии. Человек в постели — это одно. Человек, формирующий повестку, — совсем другое.
Он боялся появления враждебного ему фаворита. И не напрасно.
Именно это произошло с Платоном Зубовым. Молодой, честолюбивый, он стал последним фаворитом Екатерины — и их отношения с Потёмкиным были откровенно враждебными. Потёмкин не успел это исправить: он скончался в 1791 году.
Но и Зубов не смог сделать того, что пытались другие.
Манипулировать собой Екатерина не позволяла никому.
Был Римский-Корсаков — блестящий и пустой. Она рассталась с ним, когда поняла: он чужой ей по духу. К тому же азартный игрок в карты, а Екатерина карты терпеть не могла, считая их пустейшей тратой времени.
Был Дмитрий Мамонов, который пришёл к ней и признался, что влюблён во фрейлину. Она отпустила его. Благословила на брак. Без сцен, без репрессий.
«Воспитанники», — называла она их. «Дитятки».
В этом слове — вся Екатерина. Она не романтизировала отношения. Она их структурировала. Каждый фаворит был частью системы, в которой она оставалась единственным неизменным центром.
Из двенадцати официально признанных фаворитов только четверо по-настоящему участвовали в политике: Орлов, Потёмкин, Завадовский и Зубов. Остальные просто уходили — в имения, в провинцию, с пенсией и землями, без преследований. Никаких казней, никаких опал, никакой мести.
Это тоже была политика.
Насилие — инструмент слабых. Она выбирала другое.
Когда Екатерина II скончалась в ноябре 1796 года, за ней осталось: присоединение Крыма, раздел Польши, расширение южных и западных границ, губернская реформа, Вольное экономическое общество, десятки основанных городов, переписка с лучшими умами Европы и реформы, которые её преемники разгребали десятилетиями.
И ни одного казнённого сановника.
Вернёмся к вопросу, с которого начали. Как немка без прав удержалась на русском троне тридцать четыре года?
Не через постель. Через систему.
Фавориты давали ей не любовь — они давали ей информацию, лояльность, инструменты контроля над элитами. Они были частью механизма, который она выстроила и которым управляла с точностью часового мастера.
Большинство думает, что история Екатерины — это история женщины, которой повезло с мужчинами.
На самом деле это история женщины, которая никогда не позволяла везению заменить расчёт.