Рыжая дворняга с чёрными ушами появилась во дворе в понедельник, когда асфальт ещё блестел от ночного дождя.
Села около подъезда, задрала морду к крыше двухэтажного дома и залаяла.
К обеду лай стал частью двора. Гав-гав, пауза, потом снова. Между гавканьем собака поскуливала, тихо, почти неслышно, и вот этот звук цеплялся за нервы сильнее самого лая.
Галина Степановна вышла на балкон первой. Седая коса в тугом пучке, цветастый халат.
– Кыш! Пошла отсюда!
Собака даже ухом не повела. Смотрела вверх, в серое небо, и лаяла так, будто считала что-то на крыше и всякий раз сбивалась.
Дверь на балкон захлопнулась. На лестнице Галине Степановне встретился Сёма из четвертой. Высокий, тощий, в растянутой серой футболке, с пакетом из магазина.
– Галина Степановна, чья собака?
– Ничья. Бродячая.
– Ну, может, вызвать кого?
– Звонила уже. Сказали, приедут.
Вздохнула. Поправила пучок.
– Я на прошлой неделе с котятами в подвале разобралась. Теперь ещё эта. Покоя нет.
– Как разобрались-то?
– Пристроила.
Сказала это коротко, на вдохе, и пошла дальше по лестнице, не дожидаясь следующего вопроса. Сёма кивнул в пустоту.
Днём, когда двор опустел и только голуби клевали хлебные крошки у лавочки, Галина снова вышла на балкон. Не кричала. Стояла, держась за перила, и смотрела вниз. Собака сидела на том же месте.
Двор уже привык к лаю, как привыкают к зубной боли: не замечаешь, пока не прислушаешься. А потом невозможно думать ни о чём другом.
Стало темнее, холоднее. Октябрь вдавливал сырость в каждую щель подъездной двери. На детской площадке поскрипывали пустые качели.
Собака не ушла. Кто-то вынес воду в пластиковой миске. Она не прикоснулась. Миска стояла рядом, и вода в ней мелко дрожала от каждого гавка.
На втором этаже погас свет в Галининой кухне. Потом зажёгся снова. Потом погас. Тень мелькнула за тюлем, отодвинулась, вернулась. Из окон тянуло ужинами: стук посуды, бормотание телевизора, чей-то смех. А собака сидела на мокром асфальте и лаяла в небо.
* * *
Лида из седьмой вернулась с работы в восемь. Короткая стрижка, очки в красной оправе, куртка застёгнута до подбородка. Она преподавала в школе и умела укладывать целый класс в тишину одним взглядом.
– Она что, больная? – Лида остановилась посреди двора.
– Здоровая, – Сёма курил на лавочке. – Лает на крышу. С утра.
– И никто не полез проверить?
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы стало неловко.
– Ну... нет.
Лида сняла очки, протёрла стекло краем шарфа. Надела обратно. Посмотрела вверх, потом вниз, на собаку.
– Тогда полезли.
Сёма затушил сигарету о край лавочки и убрал бычок в карман. Привычка, которую привила ему мать, когда ему было шестнадцать и он считал себя взрослым. Сейчас ему было тридцать два, и он по-прежнему прятал бычки, как подросток.
На крышу добирались по пожарной лестнице с торца дома. Ржавчина забилась Сёме под ногти на второй перекладине, а металл обжигал ладони холодом даже через перчатки. Лида лезла впереди, молча, только подошвы стукали о перекладины и дыхание становилось громче с каждым этажом.
Наверху ветер толкал в грудь. Темнота стояла плотная, будто октябрь сел на крышу и не собирался никуда.
Лида включила фонарик.
Луч прошёлся по трубам, по куче битого шифера, по вентиляционной будке с распахнутой дверцей. И упёрся в коробку.
Картонная, мокрая, с крышкой, прижатой кирпичом. Такая же, как та, что размокала утром у баков. Только целее. Кто-то нёс её сюда аккуратно, зная дорогу.
Сёма присел на корточки и сдвинул кирпич. Крышка поддалась с мокрым звуком.
На грязной тряпке лежали три котёнка. Два серых, один рыжий. Серые дрожали мелко, прижимаясь друг к другу. Рыжий не шевелился. Тряпка под ними была в мелких цветах, и Сёме понадобилась секунда, чтобы узнать рисунок. Такой же, как на халате Галины Степановны. Не похожий. Тот же.
Вспомнились её слова – «пристроила».
– Господи, – выдохнула Лида и опустилась рядом так резко, что колено хрустнуло.
Она провела пальцем по мордочке рыжего. Холодная. Влажная. Но не ледяная, и это значило, что времени прошло не так много.
А внизу стало тихо.
Впервые за сутки. Собака замолчала. Сёма подошёл к краю крыши и посмотрел вниз, во двор, залитый жёлтым светом фонаря.
Собака сидела у двери подъезда.
* * *
Котят спускали в куртке Сёмы. Серые вцепились когтями в подкладку. Рыжего Лида несла отдельно, завернув в шарф, прижимая к груди. Молчала всю дорогу. Когда ступили на землю, от ладоней пахло ржавчиной и мокрым железом, а колени тряслись, и Лида прислонилась к стене, чтобы не сесть прямо на асфальт. Ветер стих, и дождь пошёл по-настоящему, мелкий, ровный, как из лейки.
Во дворе их уже ждали. Галина Степановна стояла у подъездной двери, скрестив руки на груди.
– Это с крыши? – спросила она.
Голос ровный. Но пальцы на локтях побелели так, что стали видны даже в фонарном свете.
– С крыши, – Лида растирала рыжего, не поднимая глаз. – В коробке. Кто-то отнёс и оставил.
Сёма сел на корточки рядом с собакой. Та обнюхивала котят, осторожно, одного за другим.
Он поднял взгляд на Галину. Та отвела глаза, повернулась, ушла в подъезд.
Через несколько минут она вернулась. В одной руке баночка с молоком, в другой грелка. На ногах домашние тапочки, мокрые от луж, и Галина не заметила, что вышла в них во двор. Или заметила, но это уже ничего не значило.
Ничего не сказала.
Поставила блюдце перед собакой и опустилась на колени рядом с Лидой. Набрала молоко в пипетку, поднесла к мордочке серого котёнка. Первая капля упала мимо, на асфальт, потому что руки ходили ходуном. Вторая попала. Котёнок дёрнул носом и открыл рот: крошечный, розовый, с язычком тоньше мизинца.
Собака подошла ближе, легла рядом и положила морду на лапы.
Сёма стоял в стороне и смотрел, как Галина кормит котёнка. Как её губы шевелятся без звука. Как Лида придерживает второго серого на полотенце, и тот уже пищит, тонко и требовательно. Как фонарь над головой качается от ветра, и тени ползут по мокрому асфальту, делая двор похожим на дно чего-то глубокого.
Рыжий котёнок так и не открыл глаза. Лида растирала его ещё полчаса, заворачивала в грелку, дышала на мордочку. Потом положила на колени и сидела тихо, и очки в красной оправе запотели так, что она перестала их протирать.
Два серых выжили.
Галина забрала обоих. Не предложила, не спросила. Просто взяла полотенце, аккуратно, и унесла к себе. На следующее утро Сёма видел, как она входила в подъезд с фирменным пакетом из зоомагазина.
А собака осталась во дворе. Перебралась к подъезду, под козырёк, где не капает. Больше не лаяла. Лежала, вытянув лапы, и щурилась на каждого, кто проходил мимо. Сёма вынес ей миску с кашей, и на этот раз она поела. Лида принесла из дома старый плед и постелила у стены, чтобы не на голом бетоне. Собака обнюхала ткань, покрутилась и легла, уткнув нос в сгиб.
Через неделю Сёма заметил, что миска у подъезда полная, хотя он ещё не выходил. Каша. Тёплая. Он посмотрел наверх. В окне Галины Степановны колыхнулась штора.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: