За окном время шло по кругу, и я давно перестала этому сопротивляться, ведь для меня всегда трава по пояс, а море по колено. Лохматый ветер носился по улицам, сшибая с ног задумчивых прохожих. Я смотрела на этот круговорот и думала, что вот бы и мне так же легко однажды сорваться и улететь — без плана, без билета, даже без перчаток, которые я вечно где-то теряю.
Я жила в старом доме в центре, где на полке рядом с шахматами и нардами стояли банки с травами, а в кресле спала самая настоящая лиса — рыжая, наглая, но в меру. Она пришла из парка два года назад, обнюхала порог и осталась: грела лапы у батареи и следила за мной жёлтыми глазами, в которых читалось что-то среднее между нежностью и презрением. Собака, лось и сова иногда тоже заглядывали, но лиса быстро дала понять, кто здесь на самом деле главный.
Я давно перестала задаваться великими вопросами бытия, потому что от них у меня ужасно портилось настроение и засыхали цветы на подоконнике, а вместо этого однажды вечером отправилась в еловую чащу и позвала в гости медведя, трёх леших и болотную кикимору. Никто не удивился — для меня такие вещи считались обычным делом, просто я не часто говорила об этом вслух. Потом я позвала лису и объявила: «Сегодня будем делать волшебство».
В ход пошло всё: моя, иногда нелепая, улыбка, предчувствие долгого жаркого лета, которое хранилось в жестяной коробке и пахло абрикосами, дорога по полю с цикадами, принесённая мной на подошве сандалей в детстве, нарисованный на обрывке обоев дракон (толстый, совсем не страшный, с крыльями лопухами) и старая школьная тетрадка с уравнениями — в них, как мне казалось, тоже пряталась магия, возможно, магия того, что уже никогда и никому не пригодится, но так бережно хранится.
Медведь пришёл первым, занял полкухни и сразу спросил про угощение. Услышав «потом», он вздохнул, достал из-за пазухи банку с мёдом и устроился в углу на старом раскладном диванчике. Время от времени он издавал глубокомысленное «угу» — этого хватало, чтобы мы чувствовали его поддержку.
Трое леших неожиданно вылезли из-под ванной, где, как выяснилось, они обитали уже неделю, слушая моё пение под вечерним душем и собирая коллекцию упавших за батарею заколок. Все трое были на одно лицо, но каждый считал себя самым остроумным: первый сунул в колбу шишку — для хруста, второй добавил прошлогодний лист — для шороха, а третий долго копался в карманах и наконец извлёк резиновую уточку. «У магии должно быть детство», — заявил он, и я не стала спорить.
Кикимора расположилась на подоконнике с особым комфортом: принесла плед, маленькую подушку и целый арсенал фляжек, которые выстроила на батарее в порядке возрастания. Её главным вкладом была клюквенная настойка, которую она называла «жидким настроением» и предлагала добавить в колбу раз десять за вечер. Каждый раз я отказывалась, и каждый раз она обиженно отхлёбывала из маленькой фляжки, после чего её лицо становилось всё более мечтательным, а комментарии — все более философскими. «Волшебство, — изрекла она, когда настойка перешагнула за половину, — это когда сам не знаешь, что получится, но всё равно радуешься и делаешь». Лиса на шкафу закатила глаза, но тактично промолчала.
Пока я смешивала всё в прозрачной колбе, вокруг кипела жизнь: лешие спорили, нужна ли звезде тишина или шум, а медведь, доевший вторую банку мёда, изрёк: «Главное — не перепутать порядок». Кикимора перебралась с подоконника на пол, потом обратно — ей было удобнее думать лёжа, как она громогласно сообщила нам, — и именно лёжа она выдала: «А давайте добавим что-нибудь синее, звёзды же синие». Лиса спрыгнула со шкафа, обошла всех по кругу, понюхала колбу и вернулась обратно. Это означало: «Вы все наконец сошли с ума, что и требовалось доказать».
В это время где-то в городе музыкант на скамейке начал перебирать струны своей старенькой гитары, и мостовая под его пальцами стала тёплой и живой, а стены домов зашептались и заспорили, нужен ли штурману штурвал, если он и так знает дорогу. Фонарный столб чихнул и попросил прикурить у проходящего мимо прохожего, чем изрядно его напугал.
И тогда в город спустились Боги… Да, да, те самые давно забытые, но такие любимые и долгожданные… Они сказали, что были очень далеко, поэтому давно не заходили, но теперь будут бывать у нас гораздо чаще — внутри колбы вспыхнула звезда: яркая, синяя, с маленьким колокольчиком внутри. Медведь отставил банку и выдохнул: «Ничего себе». Лешие ахнули хором, а третий даже выронил уточку. А кикимора, допившая к тому моменту самую большую фляжку, громко объявила: «А я ведь говорила! Без клюквы бы ничего не вышло!»
А я смотрела на синее свечение и вдруг подумала, как легко в этой круговерти потерять себя, но лиса ткнулась холодным носом в мою ладонь и посмотрела так, будто хотела сказать: «Я здесь, и ты здесь». Вдруг я неожиданно почувствовала, что на самом деле ужасно устала. Села и задремала прямо в кресле. Дом уснул за мной следом. Лешие свернулись на коврике втроём, обнимая уточку. Медведь уронил голову на банку и захрапел. Кикимора сползла с подоконника, обняла свои фляжки и уснула с улыбкой человека, который только что провернул крупную аферу, но никому не скажет какую.
Тихо падал снег — посреди весны, потому что время явно закрутилось по спирали и погода решила пошутить. На каменном мосту под резной аркой стоял Май, отряхивал снежинки с плеч и недоумённо щурился. Он обещал держаться изо всех сил и потеплеть хотя бы ко второй декаде. Но когда внутри колбы зажглась звезда, снег вдруг растаял — быстро, беззвучно, будто его и не было. И на мокрых плитах моста остались только первые одуванчики, которые Май приберёг для настоящего тепла. А лиса всю ночь сторожила мой сон, чтобы утром я точно помнила, кто я и зачем всё это затеяла.
~×~×~×~×~×~×~×~
Утро началось с того, что кикимора громко чихнула на подоконнике и объявила, слегка покачиваясь: «Теперь завтракаем!» Она собрала свои фляжки — почему-то их теперь стало больше — и принялась обходить всех по очереди.
Первым был медведь. Он только открыл глаза и попытался что-то сказать про мёд, но кикимора уже влила ему в пасть кружку настойки. Медведь икнул, удивился и попросил добавки. Потом очередь дошла до леших, которые спали на коврике, прижавшись друг к другу. Кикимора растолкала их и сунула каждому по фляжке. Первый выпил и начал рассказывать про свою гениальную шишку. Второй — про шорох. Третий посмотрел на уточку, вздохнул и сказал: «А я просто был рядом». Кикимора немедленно налила ему за это ещё, заявив, что «просто быть рядом» — это самое трудное дело в жизни.
Лиса сидела на диване с видом королевы, которую забыли пригласить на праздник. Кикимора подошла к ней с опаской: «А ты будешь?» Лиса перевела взгляд на фляжку, потом на кикимору, потом медленно встала, обошла кикимору по дуге и легла обратно. Это означало: «Не дождётесь». Кикимора пожала плечами, сказала «Твоё дело» и выпила сама: сначала за лису, потом за медведя, потом за леших, а потом ещё два раза просто так — потому что утро было хорошее.
Потом она плюхнулась рядом со мной, обняла меня за плечи и сказала с удивительной серьёзностью: «Ты послушай, главная волшебница. Я, конечно, всех напоила и устроила цирк, но без тебя, на самом деле, ничего бы не вышло. Звезда — твоя, а мы так, для шума и настроения». — «Для шума и настроения?» — переспросила я. «Волшебство без компании — это скучно, — ответила кикимора, и в её голосе впервые послышалась настоящая теплота. — А без тебя — вся эта затея была бы бессмысленна». Она чокнулась со мной пустой фляжкой, потом зевнула, потянулась и добавила, уже закрывая глаза: «Всё, бросаю свою клюковку. Буду маринады крутить и соленья. Клюковка, она, конечно, хороша, но теперь-то она нам зачем? У нас теперь есть звезда. А звезда, она и без клюквы всех согреет». И тут же уснула, положив голову мне на плечо.
Медведь к тому времени уже доедал третью банку мёда и довольно урчал. Лешие рисовали на стене синий круг с лучиками — «абстрактный портрет звезды» — радостно сообщили они мне. Лиса приоткрыла один глаз, убедилась, что всё в порядке, и снова закрыла.
А я сидела, обняв заснувшую кикимору, и смотрела на звезду — она тихо светилась на полке между банками с травами, чуть тёплая, живая. И тут медведь отставил пустую банку, крякнул и сказал:
— Слушай, а ведь если у тебя получилось, то и у других получится.
— В каком смысле? — не поняла я.
— Ну, звезду зажечь. Волшебство сделать. Ты же не какая-то там… — он замялся, подбирая слово, — не волшебница по паспорту. Просто взяла и сделала. Значит, и любой другой может. Если захочет.
Я задумалась. В окно пробивался майский свет, и город за стеклом выглядел обычным: серые крыши, мокрые после вчерашнего снега ветки, редкие прохожие. Но мне почему-то казалось, что в каждом дворе, в каждой квартире сейчас происходит что-то похожее. Кто-то мешает травы, кто-то спорит с лешими, кто-то отогревает ладони о самодельную звезду.
— Думаешь, счастье заразительно? — спросила я у медведя.
— А то, — ответил он, слизывая остатки мёда с ложки. — Как насморк, только значительно приятнее.
Я посмотрела на синюю звезду, на лису, свернувшуюся калачиком, на спящую кикимору и леших, которые уже принялись рисовать второй круг с лучиками — поменьше, для уточки. И мне стало абсолютно ясно: волшебство уже случилось. Оно не закончится с последней каплей настойки и не погаснет, когда мы разойдёмся по домам. Оно будет только расти и расширяться — как круги по воде, как майские одуванчики, застилая всё вокруг ровным тёплым светом.
Лиса подобралась ко мне поближе, свернулась клубком у меня в ногах — на всякий случай, чтобы я ненароком опять не забыла, кто я и зачем все это затеяла. Потому что это, кажется, главное. Нигде и никогда не забывать себя.
Даже если трава снова по пояс. Даже если море опять по колено. Даже если кикимора уже открыла глаза и, кажется, передумала бросать клюковку — потому что на столе осталась ещё одна симпатичная фляжка..
Но теперь звёзды зажигаются сами, ведь счастье вдвойне заразительнее, когда у тебя тепло на душе и есть хорошая компания для шума и настроения.