Опять наша киномафия навязывает нам «долгожданный» сериал. Называется он «Лиля». Это о «непостижимой» Лиле Брик. Константин Эрнст, затеявший это дело, рекламирует новое кино так: В кинопарке «Москино» (Троицк) с нуля построили 36 масштабных зданий, полностью копирующих архитектуру эпохи конструктивизма. При этом проектировщики воссоздали до мельчайших деталей легендарную квартиру Лили Брик, включая внутреннее убранство комнаты Владимира Маяковского.
«Это не просто декорации, это погружение в ту эпоху», — добавил продюсер.
Отдельно Константин Львович предупредил зрителей, чтобы они не ждали в сериале «жёлтых подробностей» и «пустой чепухи про любовь втроём», потому что это всё «не имеет никакого отношения к реальности», продюсеры «изучили все детали, и там не было пошлости».
Да, задачка поставлена смелее некуда. Делать девяти серийное кино о Лиле Брик и не вляпаться при этом в пошлость? Когда сама эта Лиля — живое воплощение и символ пошлости во всех её житейских и духовных проявлениях!?
Тогда понятно это желание сделать главным героем фильма архитектуру и эти 36 масштабных зданий, «включая внутреннее убранство» спален и гостиных.
Лиля Брик, это единственный и уникальный экземпляр существа, сумевший именно из пошлости сделать смысл и содержание жизни. Мы пока знали только апостолов святости, а Лиля стала первым апостолом пошлости.
Уже сама внешность её донельзя красноречиво говорила о внутреннем её содержании.
Вот как о том свидетельствует, например, Анна Ахматова:«Я её видела впервые в театре на «Продавцах славы», когда ей было едва 30 лет. Лицо несвежее, волосы крашеные, и на истасканном лице — наглые глаза».
Такие киноделы, как К. Эрнст и компания поднаторели на очень востребованном теперь искусстве пудрить мозги, кинотеатры теперь становятся парикмахерскими, где стригут денежку, а заодно и духовную суть нашу подравнивают под свои задачи.
Видать, Эрнсту и прочим пришла задача поставить в переднем углу нашего духа новых святых, попахивающих серой. Давняя задача.
Потому об этой Лиле надо бы подробнее сказать.
...Итак, по порядку, о единственной великой любви Маяковского и единственном роднике его непревзойдённой, как считается, лирики. Звали этот родник — Лили Уриевна Каган. Потом, выйдя замуж за мелкого предпринимателя (в нынешние времена его жизненный статус назывался бы — «самозанятый») Осипа Брика, она стала Лили Юрьевна Брик. Маяковский стал называть её Лилей.
Есть такой рассказ Лили Брик о небывалых стимулах к творчеству и вдохновению: «Я любила заниматься любовью с Осей (мужем). Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал…».
Это некоторым знатокам и свидетелям жизни Лили Брик показалось настолько невероятным, что они вступилась за честь поэта, вернее за его мужское достоинство. Царапаться в дверь, казалось им, дело кошачье. Дело мужчины с грохотом эту дверь выломать. И так далее.
Увы, Лилины слова подтверждаются откровениями самого поэта, вдохновлённого этими унизительными обстоятельствами. Вот строки из поэмы «Флейта позвоночник», например, полной того беспощадного лиризма, какового и точно не встретишь больше ни в каких анналах:
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами
стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится
мясо дьявола.
А я вместо этого
до утра раннего
в ужасе, что тебя
любить увели,
метался и крики
в строчки выгранивал,
уже наполовину
сумасшедший ювелир.
Николай Асеев свидетельствует: Когда писал «Про это», плакал в три ручья....
А вот и Лиля Брик: Очень много плакал, притом в голос — рыдал (когда писал «Про это»).
И безжалостно, в духе опытного клинициста, заканчивает Лиля: Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи…
Вероятно, в сериале Эрнста это подано образцом чистоты и высоты чувства.
Цитирую соображения врача-сексолога, психиатра, руководителя отделения сексологии НИИ психиатрии Николая Давидовича Кибрика:
— Сексуальное влечение должно реализовываться. Оно может сублимироваться в какой-то вид творчества или деятельность, но обычно это связано с определённой половой конституцией — слабая, средняя, сильная… Эта сексуальная реализация — своего рода дополнение к тому, чтобы обострить какие-то чувства, проявить их, запечатлеть, описать. В случае с М(аяковским) можно обратить внимание на выраженный садомазохистический компонент, но не бывает либо садизма, либо мазохизма, это всё вместе. Садистический — М. пытается завоевать сильную женщину, чтобы получить от неё внимание в любых проявлениях. В то же время он хочет подчиняться ей. И для этого не обязательно, чтобы она его душила или била. Издевательство и унижение в том, что она занимается сексом, а он скулит под дверью как щенок. Тем не менее довольно трудно дать объективную оценку сексуальной жизни М., потому что мы оцениваем её только по воспоминаниям… Но творчество, конечно, должно быть сопряжено с определённым напряжением сексуальности, это так…
То есть, то, что Эрнст и компания выдадут нам за любовь в величайшем её проявлении, оказывается банальным извращением, патологией на почве садомазохизма.
В гимназии, лет в семнадцать, она, Лиля Брик, прославилась вдруг блестящими своими сочинениями по литературе. Её ставят в пример, родители гордятся ею — будет новая Жорж Санд!
Через некоторое время выясняется, что невероятная Лили третий месяц уже как беременна, а сочинения за неё пишет влюбившийся в неё без памяти молоденький учитель словесности.
Так она впервые познала собственную суть — фальшивая с её стороны любовь может обеспечить ей всяческий гешефт и житейский комфорт.
Ребёнка акушеры изъяли неудачно. Лили стала бесплодной, подобно евангельской усохшей смоковнице. Но она не огорчилась, наоборот, теперь Лили могла без опаски заняться своим призванием.
И ведь надо же, даже эту её неестественную порочную суть угадало ЧеКа и смогло поставить себе на службу с великолепным результатом.
Конечно, ей хочется кушать. Между тем, она нигде не работает.
Впрочем, как это — не работает?
Тогда в Москве объявилась мода на литературные салоны небывалого толка. Все они были особыми отделами ЧК. В центре их оказались очаровательные и не очень служительницы таинственного и страшного, как загробный мир, ведомства. Вокруг них, как вокруг матки в пчелином улье, одолеваемые творческим зудом, а то и элементарной бесовской похотью, вились творцы новой небывалой культуры. Кроме Лили Брик такие салоны возглавляли в Москве Зинаида Райх, жена наркома Ежова Евгения (Суламифь) Файгенбегрг, Лариса Рейснер в Питере.
Салон Лили Брик пытались осмыслить многие завсегдатаи.
Та же Лидия Чуковская записала: «Знаменитый салон должен был бы называться иначе... И половина посетителей — следователи. Всемогущий Агранов (первый заместитель Генриха Ягоды) был Лилиным очередным любовником...».
Это тот самый Агранов, по спискам которого Ленин заполнял упомянутые «философские пароходы», а также и поезда.
На вопрос о причинах гибели Маяковского та же Анна Ахматова ответила исчерпывающе: «Не надо было дружить с чекистами».
В годы перестройки стали доступны те архивы, которые, казалось, закляты вечной тайной. Там нашлись гэпэушные удостоверения Бриков — Лилин № 15073, Осипа — № 24541. Судя по этой цифири, у Лили служебный стаж гораздо солиднее. Когда Осип Брик пришёл записываться в ЧеКа, расстояние между ними было уже почти в десять тысяч членов. Может именно она, Лиля, и привела сюда своего любимого Осю, ставшего единственным в своём роде теоретиком текущих литературных процессов в штатском. А что — место хлебное, это скоро узнают и посетители её салона.
Главная беда русского писателя в том, что он хочет кушать и почти всегда хочет кушать сладко. Особенно эта цивилизационная тяга усиливается в переходные несытые времена. Потому служить идеалам не всегда получается. Героев, сумевших одолеть зов желудка, в истории до обидного мало. Так что кормушка стала решающим инструментом революции.
С этих пор списки посетителей её салона почти в точности совпадают со списками тех, кого включали потом в лагерные и расстрельные бумажные скрижали.
Был ли Маяковский замешан в чекистской этой катавасии? Похоже, что — да. Но у него была особая роль. И служил он лично Лиле. Доступ к её телу стоил ему, в том числе, отчётов о настроениях некоторых представителей заграничной интеллигенции, с которыми он общался во время частых своих вояжей в Европу и Америку. Вояжи эти, были санкционированы черезвычайными органами, конечно.
Есть, между прочим, одно прелюбопытнейшее свидетельство тому, как тогдашняя «передовая интеллигенция» Запада относилась к этому чекистскому балагану и к действующим лицам стукаческо-порнографического действа.
В начале двадцатых гиблых лет в Москву занесло будущего классика мировой литературы Поля Морана. Диковинный роман четы Бриков и Маяковского удивил даже француза. Его повесть «Я жгу Москву» была напечатана в апреле 1925-го года в журнале «Demain» и в книге «L’Europe galante», изданной в Париже в том же году. Лилю и ВВ в этой повести он описал под именами Василисы Абрамовны и Мордехая Гольдвассера. Нескрываемая половая истома скрывается за каждой строчкой его повествования об этих изумительных обитателях революционного бестиария.
Весь облик Лили сразу настроил его на определённый лад. Эталонной пошлостью веяло от неё за версту: «Василиса была так ленива, что даже когда она стояла, казалось, будто она спит. <…> О том, что она еврейка, свидетельствовали не столько её черты, сколько телосложение. Она принадлежала к столь распространённому типу, что каждому мужчине казалось, будто он уже обладал ею; наверняка именно это стяжало ей всеобщую снисходительность и симпатию. <…> Рот у нее был такой огромный, что его невозможно было охватить одним поцелуем».
Становятся понятны истоки её обаяния. Именно от этих, скрытых во всякой женщине средств целенаправленного или нечаянного обольщения предостерегал свою молодую жену Пушкин: «Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу; есть чему радоваться!.. Легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит только разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут».
Но ведь некоторые видят в этом свой единственный зарытый талант. Лиля Брик была из этого числа. Несдерживаемую свою похоть она смогла обернуть кладом.
И тут начинается история подлинного падения и смерти Маяковского.
Но прежде ещё о некоторых непредвзятых взглядах начинающего классика Поля Морана. Вот как смотрит он на личность и внутреннее содержание Мордехая Гольдвассера-Маяковского: «Из-под его пера вышли политические пьесы, атеистические песенки для детей, патриотические гимны, оды сельскохозяйственным удобрениям… Он безжалостно переложил в стихи красноармейские уставы, новый уголовный кодекс, цены на продукты питания, систему мер для крестьян и заводские правила… Он боксирует словами, употребляет каламбуры, грубые выражения, народные образы, монологи сумасшедших, фольклор, деревенское просторечие, диалекты инородцев, жаргон мастеровых, и всё это подсвечено снизу нарочитой эрудицией. Гольдвассер слишком художественная натура, чтобы обойтись без невроза. Его пунктик — страх перед болезнями, его боязнь инфекции известна всем, этот коммунист чистит предметы, до которых дотрагивается, стерилизует свой столовый прибор, носит резиновые перчатки, открывает двери на той высоте, где никто их не касается: для него заразно всё, кроме слов и идей»
А вот как записан у Поля Морана жутко разоблачительный монолог Бена Мойшевича (этим именем замаскирован Осип Брик), тут он (Осип Брик) зачем-то выдал незнакомому, в сущности, человеку всю тайну «русской революции»: «И наконец еврейство. Восемь миллионов. Украина, Бессарабия, Туркестан, Бухара — сорвались… Огромные мировые резервуары еврейства нахлынули отовсюду. Полки, нетерпимые, взращённые на талмуде. Иезекииль сказал: “Будете жить в домах, которых не строили, пить из колодцев, которые вы не рыли“: вот они, эти дома, эти колодцы. Возник новый континент, величайшая лаборатория на свете, земля обетованная — Евразия».
Выходит, эта главная тайна времени была Осипу Брику известна уже в двадцатом году прошлого века, а мы её для себя и теперь не открыли?..
Колодцы, между тем, почти выпиты уже…
Колодцы исчезли, их заменили скважины, орудие вампиров нового времени, сосущих нефть. Чёрная кровь русской земли выпита не нами, не нас питает…
Ну, да ладно, этого уже не поправить.
Я-то, ведь, пока совсем о другом….
После посещения Америки Маяковский написал серию абсолютно слабых, опять в жанре пролетарского лизоблюдства, путевых записок «Моё открытие Америки». Там есть только одно потрясающее, если вдуматься, наблюдение. В очерке «Чикагская бойня», где речь идёт о забое скота в промышленных масштабах: «Если бараны не идут сами, их ведёт выдрессированный козёл». Вздрогнуть впору, ведь это же точная суть, судьба и цена самого Маяковского. В качестве козла-провокатора на бойне окаянного времени он шёл впереди баранов, выдрессированный властью, а когда бараны были потрачены, он и сам стал не нужен, это показалось ему обидным. До смерти…
Венок на его могилу собрали из железного хлама — молотов, маховиков, винтов, серпов...
И ещё один символ — мозги из черепа у него вынут, но, чтобы не остался он совсем пустым, неразборчивый, угнетённый рутинной своего беспощадного труда патологоанатом набьёт его мёртвую голову скомканными листами из случившихся в кабинете Маяковского номеров той же газеты «Правда» … И это будет именно та правда, которой он жил...