В Петергофе показывают люминизм Ивана Шультце
Выставка в Большой оранжерее Нижнего парка музея-заповедника «Петергоф» открылась 1 мая. Экспозиция собрана из частных коллекций. Это фактически вторая выставка живописца в России за 100 лет. И она стала возможной благодаря основателю и руководителю Фонда имени И.Ф. Шультце Вадиму Гончаренко. Обо всех оттенках излучаемого на ней — в материале Weekend.
Текст: Анна Черникова
Петергоф в начале туристического сезона — как новенькая чашка Императорского фарфорового завода. Сияет мраморной белизной и начищенным золотом фонтанов. Гостей пока мало. Но парки уже все в цвету и в трогательной нежной зелени. Солнце не то чтобы торопится согреть, но вовсю играет лучами в брызгах воды и слепит отвыкшие от него за зиму глаза. Под ярким голубым небом с бесцеремонными криками носятся птицы, иногда приземляясь на полуголые еще ветки деревьев в попытке очаровать противоположный пернатый пол эффектными позами.
В оранжерее после такого буйства красок, звука и света в первый момент чуть темновато и тихо — а еще прохладно и пахнет краской и деревом, как на любой только что отстроенной экспозиции. Однако стоит глазу адаптироваться — и обнаруживается, что внутри, по стенам, света еще больше — и самого разного: зимнего закатного, морозно-печального; весеннего полуденного, подтапливающего снег в пробуждающемся после холодов лесу; жаркого летнего где-то на морском берегу, окутывающего полуденным маревом; осеннего неяркого, едва теплого и пронзительно прозрачного в обретающей покой природе. Весь этот свет — на картинах Ивана Шультце. Его картины и есть сам свет.
И чем больше вглядываешься в них, тем меньше веришь в краски и кисть и тем больше — вслед за некоторой частью когда-то изумленной его работами публики — думаешь, а точно ли тут обошлось без химии, а может, и алхимии. Его картины и правда ученые проверяли на способность светиться в темноте, подозревая то ли специальные добавки в красках, то ли вообще чудеса техники.
Кстати, техническую сторону всего, что связано с освещением,— по крайней мере, на начало XX века, Иван Шультце прекрасно знал. Прежде чем стать слушателем класса живописи в Академии художеств, он получил инженерное образование и в семейной компании — они жили в самом центре Петербурга, на 4-й линии Васильевского острова,— занимался вопросами электрификации.
Однако желание творить оказалось сильнее стремления зарабатывать. К тому же называть его удачливым предпринимателем не очень правильно: поприще было явно не его. Например, он неудачно вложился в проект ГЭС в Финляндии. Зато удачным оказалось его знакомство с живописцем Константином Крыжицким, который, увидев работы уже тридцатилетнего Шультце, пригласил его в свой класс в Академии художеств. Вторым учителем Шультце был Архип Куинджи.
Безусловно, живописи Шультце учился и раньше тридцати — в обеспеченных семьях того времени было принято давать детям разностороннее образование. К тому же, кажется, у него была определенная насмотренность, так как в доме его бабушки и дедушки по материнской линии, где он часто бывал, жил и работал пейзажист Иван Шишкин.
Мать Ивана Шультце происходила из богатейшего рода Кёниг — немецкой семьи, сделавшей состояние на производстве сахара. Родство с Кёнигами помогло и развитию живописного таланта Шультце. Ученый, зоолог Александр Кёниг, один из сыновей создателя сахарной империи Леопольда Кёнига, одного из богатейших людей в России конца XIX — начала XX века, получив наследство после смерти отца, решил потратить часть средств на орнитологическую экспедицию на архипелаг Шпицберген. А в качестве художника, который мог бы зарисовывать встреченную фауну и флору и увиденное за бортом, пригласил с собой дальнего родственника — Ивана Шультце. Полотна позднее стали одной из важных частей коллекции уже тогда задуманного Кёнигом Зоологического музея в Бонне.
Сохранилось немного фотографий, как Иван Шультце работает над этюдами посреди арктических пейзажей. Он неизменно элегантен и одет по моде — несмотря на окружающее его царство льда, снега и малоприветливых скал. В его работах из той экспедиции летом 1907-го нет людей. Да и жизни-то там толком нет, если бы не свет. Отражаемый от воды, снега, льда — свет Арктики. Именно он делает бедные на детали шпицбергенские пейзажи Шультце бесконечно притягательными для созерцания.
«Если густой туман, который почти каждый день появляется на острове Медвежий, начинает влажно осыпаться или падают снежинки, темнеет воздух, а холодный ветер во время сильного натиска свистит над голыми высотами, тогда ты чувствуешь невероятную покинутость и никогда не думаешь, что видел в своей жизни более грустное и пустынное место, чем этот одинокий негостеприимный остров в северном океане»,— запишет в своих воспоминаниях после экспедиции Александр Кёниг.
«Точно пламенный шар, стояло на небе яркое солнце — на такой примерно высоте, как у нас в декабрьский полдень. Глетчеры и утесы, покрытые снегом вершины, гребни и пики величественной цепи гор горели в пламенных лучах и отражались в гладкой поверхности моря» — это уже воспоминания Ивана Шультце.
Еще до экспедиции Шультце впервые публично показал свои работы на выставке в Петербурге. По возвращении из Арктики он продолжает писать. И вполне избалован вниманием публики — его работы приобретают даже члены императорской семьи. Все меняет 1917 год. Шультце в 1919-м уезжает во Францию, много работает, путешествует по Европе, пишет горную Швейцарию с ее бесконечными снегами и морскую Францию, норвежские острова и итальянские деревни, парк в Париже и сад в Ницце. И ни на одном полотне нет ни одного человека. Только на картине «В парке» вдруг появляются три женские фигуры. В России у него остались жена и две дочери — родная и приемная. И он не теряет надежды к ним вернуться. Но этого никогда не произойдет. (Еще остался приемный сын, но их общение свела на нет политика.)
Его картины покупают и американцы, и европейцы, его показывают в Париже как придворного художника Николая II — которым он никогда не был, но публика в восторге. Глаз обывателя цепляется за его работы, стремится рассматривать бесконечно. Ведь они не кричат цветом и не пугают нарушением объемов, не шокируют абстракцией и поиском новых форм самовыражения. Они просто останавливают мгновение. Причем то, в которое хочется возвращаться — чтобы вновь и вновь тонуть в этой почти осязаемой красоте момента.
Вокруг полыхают споры поборников разных «измов»: про перспективу и объем, про цвет и форму, про телесное и бестелесное. А рядом — пейзажи Шультце, ученика, который превзошел своих учителей, но оказался забыт на годы, хотя писал безвременье.
И Крыжицкому, и Куинджи, и Шультце тоже придуман свой «изм» — люминизм, от латинского lumen — «свет». В США его расцвет пришелся на 1860–1870-е (Фитц Хью Лейн, Мартин Джонсон Хед, Сэнфорд Гиффорд, Джон Ф. Кенсетт), в Европе к нему спустя пару десятилетий обратились Клод Моне и Эмиль Клаус, продолжили их ученики. Шультце работал еще позже, на излете традиции. Может, поэтому долгое время оставался — странная игра слов — в тени. Собрать выставку в Петергофе было непросто — работы Ивана Шультце Вадим Гончаренко ищет по всему миру, для этого в 2014-м создал в Швейцарии фонд его имени. И возвращает российской публике.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.