Рапорт артиллерии майора Антона Лазарева
Его сиятельству высокоповелительному господину генерал-фельдмаршалу, главнокомандующему кавалерию и украинскою дивизию, малороссийскому государеву наместнику, кирасирского военного ордена полку полковнику, всех российских орденов, прусского Чёрного Орла и годштинского святые Анны кавалеру, графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому.
В 1779-м году, при поступлении моем в нынешний чин, в тогдашнюю по артиллерии перемену, случилось мне, по расписанию, определенным быть на Санкт-Петербургские пороховые заводы командиром, куда переехавши, потребовал я от находящегося там комиссара "сдачу команды и всего завода".
Ему показалось это "чудно", и начал мяться, но не смея мне отказать, стал помаленьку отбывать под видом, что "у него то, - то еще не готово, то - другое, чтоб я ему в том потерпел, а он бы, между тем, успел посоветоваться о том с своими приятелями (людьми канцелярскими)".
И пошептавши с ними, в одно утро приходит ко мне и объявляет, что "он спрашивал у судьи Мерлина", так, он-де, ему приказал "одно только течение командных дел мне сдать", то есть: опись "куда, в какой день табели в рапорты подавать", а ты-де, как "комиссар, то в комиссарстве своем, сам отчет отдаешь".
Я, услышав от него сии слова и пересказав ему "как у нас в походе делалось", приступил, формально, к смене; а продолжая оную, вскоре получил и циркулярный указ из канцелярии "об имении надзирания командирам за своими приходчиками и расходчиками", в противном же случае, за слабое смотрение, весь начёт взыщется с командира.
Cиe меня подкрепило и я решился осмотреться, а между тем, не открою ли и некоторую, мною только "лишь еще предвидимую шалость комиссара моего". Итак, осмотревши казну, щовши материальные книги и вынесши остаточные вещи на бумагу, приступаю "к наличному осмотру".
Тут вижу смятение больше поднялось. Приезжает секретарь к комиссару в гости, заходит и ко мне, рассказывает мне историю, какая им нужда случилась в порохе один раз, что они принуждены были употребить в казенную надобность и имеющийся тогда под сохранением полковой бомбардирский и канонирский порох, и, поговорив, отходит; а на его место бежит позов, чтобы "я завтрашний день явился к его высокопревосходительству Ивану Ивановичу Меллеру."
Приезжаю к генералу. Встречает меня репримандом (здесь "выговор") за совсем постороннюю вещь, а то было казенный луг запроданный комиссаром, а я, увидев то, приостановил, покуда спрошуся у его же высокопревосходительства, так ли ему быть или нет?
Припоминает он мне, когда я буду командиром, тогда бы я располагал, а теперь как я смею чужие дела критиковать? И что "я там в конторе шарюсь по бумагам"? Канцелярия известна, что после наводнения, - как мосты, так и все заводское строение исправлено.
А в окончание всего, потрясши за руку, сказал: "Верь мне, что комиссар твой честный и бедный человек!".
И так огорчен будучи, не зная что это значит, и как его слова разуметь? принял оставить ту посторонность, хотя бы он тем и попользовался, а сам обратился опять к начатому уже своему делу (осмотра магазина) и, окончивши оное, нашел я тут, сверх значащихся по книгам материалов, излишних и вовсе безгласных: угля 346 пуда, серы 52 пуда, пороху 1300 пуда, который от меня прикрывали во все время "полковым, бомбардирским и канонирским экономическим".
Отсель я уже увидел, что "мне на этом месте быть не можно", а к тому услышал и угрозы "о смене меня", то, не дожидаясь долго и подал прошение, чтобы, при "первой будущей вакансии, поместить меня опять в полк"; а как долго оная не открывалась, то и продолжилась до нынешнего году.
1780 г. Между тем наступает весна, поднимаются делать порох, присылают мастера, комплектуют завод людьми и лошадьми и вступают в работу; излишние материалы, уголь и сера обращены в казенную надобность, а с порохом некуда деваться.
Продолжая работу, содержат "глубочайший секрет" и происходит шептанье по всему заводу: о сведенье каком ни спрошу, всяк ссылается на комиссара, что он один знает; от него же самого иного не слышу, как только, что у нас так делается.
Итак, что мог узнать, то было одно лишь "производимое составление порохов", а так ли им быть надобно? Затем погнался в свое "школьничество" рыться, копаться, считать, поверять и приискал приложенную при сем задачу.
Не трудно уже мне было по ней догадаться, для чего мне высочайшей конфирмации о порохе в глаза не показано, и сведения о том из канцелярии никакого не дано, ибо оные в практике "фальшиво" составляются.
Убавляют селитры, как самонужнейшего материалу в порохе, чем он и красен, по 9 и 10 фунтов от закладки, а тем обессиливают порох и тот вес дополняют угольком, а отсюда-то и канал происходит материям на тот безгласный порох, каковым ему подобным и все крепости государства наполняют, а через то, ни его хранить долгое время, ни в деле желаемого от него действия надеяться можно.
Итак то, что блаженные и вечно достойные памяти государь император Петр Великий с трудом приобрел и устроил в оборону своего государства на всегдашнее время, то ныне разрушили.
Так удивительно ли вашему сиятельству теперь покажется, что и Пугачев наших комендантов перевешал, ещё и впредь достанется, когда оборонительная вещь останется "под таковым подлогом", ибо "важности" оной никому из партикулярных не вверена, а принята единственно под "казенный присмотр" и состоит в государстве "под секретом", то в таком случае, не всяк уже из служащих и проверить ее может, а полагаются, без сомнения, на правление, которому поручено, а тут-то сии пронырства и происходят.
1780 г. Я вашему сиятельству и еще перескажу, что на моих глазах случилось.
Прошедшего лета адмиралтейство отправляло корабли в море, а артиллерия снабжала их порохом. То адмиралтейство, увидевши из ведомости, представленной от артиллерии, сколько где из крепостей пороху имеется.
И, нашедши, что в Кронштадте слишком 3000 пуд состоит, обрадовалось и ассигновало "весь поднять", чтобы тем избежать провозу, а достальное число принять с моих заводов, почему и отрядило комиссии: одну в Кронштадт, а другую ко мне на завод.
Кронштадтская комиссия, вступивши в прием, едва могла набрать из всего числа 60 бочек, который бы ровнялся указной 70-футовой пробе, да и то, пробуя фальшивым конусом, чем они и все команды обманывают, а прочий весь негоден.
И так отрапортовавши, коллегию переменили и взяли весь от меня; но как и тот, что на ту пору свеж делался, а при том и пробовали его тоже не своим конусом, хотя и годился, чтоб с рук сбыть, но как постоит, то сами увидев, ибо зерно, будучи тоще, составлено из мякины, сырость его хватит, насквозь проймёт и должно исчезнуть, то как можно таковым порохом обороняться, а материалы ежегодно изводить и "в государстве порохов нет, о чем, вашему сиятельству, впредь осторожность честь имею открыть".
Не без любопытно будет вашему сиятельству узнать также и это, как со мною сие время поступили?
Увидавши с приемов смены моей, что "я им не гожуся", то и принялись тотчас, за обыкновенный свой "канцелярий обряд" изнурять и положили меня "на гарнизонный оклад", несмотря на то, что прежде меня бывшие, да и ныне состоявшие на прочих заводах сотоварищи мои все "на полевом окладе" состоят.
Сверх сего, невозбранно было тем, прежде меня бывшим, трудиться и пользоваться, как им и место позволяло, огородами для домашней своей надобности, которое заведение и я уже застал, но они и того меня лишили и отдали комиссару моему.
А я, из этого "куска", 24 года уже служу и жизнь, и способность свою государству продаю, но за таковыми обстоятельствами, дойти не могу и как человек небогатый, веду жизнь мою "мздою наемничьей", то это для меня и весьма избыточным было изнурением, перенести текущее, да и впредь еще остающееся, покуда оправлялось время.
И хотя, о том, его высокопревосходительству и приносил мою просьбу, но оная внимания не стоила и, вместо удовольствия, во все время гнули, теснили, а разоривши и пустили.
Ушел, не оглядываясь из рук их в полк.
