Спустя полвека неизвестный присылает следователю Петровки конверт с двумя старыми снимками. На одном — поэт, на другом, чуть выше переносицы, тёмная вмятина, которой нет ни в одной строке официального протокола. Под этим номером — 89 — снимки лягут в частное досье московского следователя, и с него начнётся самое долгое перерасследование в истории русской литературы.
Ночь с 27 на 28 декабря 1925 года, Ленинград, гостиница «Англетер», номер 5 на втором этаже. Утром поэта Сергея Есенина не стало в этом номере. Дознание свели за три недели и закрыли «за отсутствием состава преступления». Официальная версия — самоубийство — появилась сразу и держится сто лет. Я разобрал материалы дознания 1925 года, заключения Есенинской комиссии при ИМЛИ 1989–1994 годов и официальную позицию Генпрокуратуры РФ 1993 года. Версий, как читать эти документы, осталось две. И ни одна не закрывает все вопросы, которые задают сами бумаги.
Кто и как осматривал номер 5 в «Англетере»
Осмотр места и тела в номере 5 проводил участковый надзиратель 2-го отделения ленинградской милиции Николай Михайлович Горбов. На момент событий он прослужил в милиции около пяти месяцев. По закону того времени осмотр тела полагалось проводить с участием судебно-медицинского эксперта или хотя бы врача. В протоколе Горбова о присутствии медика — ни слова.
И вот что странно: при этом в городе работала опытная группа по расследованию насильственных смертей. К делу в «Англетере» её не привлекли. А часть документов, которые могли бы прояснить картину, позже исчезла из доступа.
Сам протокол осмотра оставляет больше вопросов, чем закрывает. В нём не указано время, когда проводился осмотр. Нет полных данных понятых. Не зафиксировано состояние вещей и денег покойного. И отдельная строка, к которой исследователи возвращаются сто лет: описание следа на лбу.
Вмятина на лбу, которой акт не дал объяснения
Здесь начинается интересное. Вскрытие 29 декабря 1925 года проводил судебно-медицинский эксперт Александр Григорьевич Гиляревский, выпускник петербургской Военно-медицинской академии. Его заключение прямое: смерть наступила от асфиксии. В акте записано, что кости черепа целы.
Но в том же акте есть фраза о вдавлении на лбу — около четырёх сантиметров в длину и полутора в ширину. Механизм этого повреждения акт не объясняет. Не установлено даже, прижизненным оно было или нет. На посмертных снимках, которые позже окажутся у следователя Хлысталова, этот след виден отчётливо.
Сам документ вскрытия вызывает отдельные вопросы у юристов. Он написан от руки на обычной бумаге — без бланка учреждения, без регистрационного номера, без печатей. В выписке о регистрации смерти от 29 декабря заключение Гиляревского значится под номером 1017 — но этого документа в деле нет. Ленинградский архив загсов позже подтвердил: медицинской справки в актовых записях не оказалось.
Как закрыли дознание за три недели
Дело двигалось быстро. 23 января 1926 года заведующий столом дознания Вергей и начальник 2-го отделения Хохлов направили материал на прекращение — по пункту 5 статьи 4 тогдашнего Уголовно-процессуального кодекса, «за отсутствием состава преступления».
И тут — деталь, мимо которой проходят пересказы. В постановлении о прекращении дознания не сказано, что произошло именно самоубийство. Формула сухая, процессуальная: состава преступления нет. Версия самоубийства закрепилась как общепринятая позже, в публикациях и биографиях, а не строкой следственного документа.
Через несколько дней после похорон поэта не стало в декабре, а уже к концу января 1926-го папку отправили в архив. На семьдесят лет.
Дело №89: следователь Петровки берётся за архив
Но это ещё не всё. В конце 1970-х годов старший следователь Московского уголовного розыска Эдуард Александрович Хлысталов получил по почте от анонимного отправителя конверт. Внутри — две посмертные фотографии Есенина, снятые в декабре 1925-го. Снимки были сделаны прямо с оригиналов, хранившихся в семье поэта.
Хлысталов завёл по ним частное досье — то самое, что в его архиве пройдёт под номером 89. Профессиональный следователь, он читал снимки и сохранившиеся бумаги дознания глазами криминалиста, а не литературоведа. И именно с его публикаций конца 1980-х годов официальная версия впервые попала под удар человека с опытом раскрытия насильственных смертей.
Работая с открытыми материалами, Хлысталов поднял из архивов целую серию старых уголовных дел, заводившихся на поэта при жизни. По его подсчётам — тринадцать. Он считал, что ключ лежит в закрытых фондах, доступ к которым исследователям так и не открыли ни в советское, ни в перестроечное время. Свою версию он формулировал жёстко: это была не добровольная смерть.
Версии — как читать документы дела
А теперь главное. За сто лет спор свёлся к двум версиям. Спорят не столько о фактах из акта, сколько о том, как эти факты читать. У каждой версии — свои сторонники и своё слабое место.
Версия первая. Официальная: добровольный уход. Сторонники: судебно-медицинские эксперты Есенинской комиссии при ИМЛИ 1989–1994 годов — А. П. Громов, В. В. Томилин, Б. С. Свадковский, А. В. Маслов, И. Панов. Их вывод по итогам серии экспертиз: «нет объективных данных, которые позволили бы усомниться в точности содержания Акта вскрытия» Гиляревского. Отдельный аргумент — почерковедческая и криминалистическая экспертиза предсмертного стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья» (1992 год, институт судебных экспертиз и Экспертно-криминалистический центр МВД России). Микроспектральный метод подтвердил: текст написан кровью, и выполнен он самим Есениным, в состоянии резко выраженной подавленности. Слабое место: эксперты работали по документам и фотографиям 1925 года, а не по телу — а качество первичного осмотра они же признали низким.
Версия вторая. Насильственная смерть, инсценированная под добровольную. Сторонники: следователь Эдуард Хлысталов, литературовед Сергей Куняев, поэт Иван Лысцов. Доказательства, на которые они опираются: вдавление на лбу, не объяснённое актом; осмотр без врача; пропавшая медицинская справка №1017; то, что опытную группу по насильственным смертям к делу не подпустили. Слабое место: ни одна экспертиза 1990-х годов не нашла на сохранившихся документах объективных следов инсценировки, а вывод Гиляревского об асфиксии прямых медицинских опровержений так и не получил.
Что официально признала Генпрокуратура в 1993 году
23 мая 1993 года на расширенном заседании Есенинской комиссии за одним столом оказались и судебные медики, и авторы альтернативных версий — Куняев, Лысцов, Хлысталов. Это был тот редкий случай, когда обе стороны спора разбирали одни и те же бумаги вместе.
В том же 1993 году Генпрокуратура РФ дала официальную оценку первичному дознанию. Формулировка осторожная, но показательная: ведомство признало, что авторы альтернативных версий правильно отмечают низкое качество и неполноту акта осмотра места происшествия и тела, проведённого участковым надзирателем Горбовым без участия врача.
То есть процессуальные нарушения 1925 года государство признало официально. Но к пересмотру главного вывода это не привело: версия добровольного ухода осталась официально принятой. Признать осмотр некачественным — не то же самое, что доказать преступление.
В декабре 2025 года, к столетию событий, в Государственном музее-заповеднике Есенина в Константинове открылась выставка-расследование — около двухсот подлинных документов того дела. Номер 5 в «Англетере», где всё произошло, к тому времени уже не существовал: здание перестроили в 1987 году, и от той комнаты не осталось и следа.
Сто лет. Две папки экспертиз с противоположным прочтением одних и тех же строк. Признанные государством нарушения при осмотре — и неопровергнутый вывод о причине смерти. След на лбу, который акт описал, но не объяснил. И медицинская справка под номером 1017, которой в деле так и нет.
Дело №89: ваш вердикт
Что говорят документы — добровольный уход, как стоит в общепринятой версии и как подтвердили эксперты по сохранившимся бумагам? Или то, что не попало в торопливый протокол участкового без врача: непрояснённый след на лбу, пропавшую справку, отстранённую группу по насильственным смертям? Перед вами те же бумаги, что лежали перед комиссией 1993 года. Ваш вердикт по делу №89 — внизу.
Другие дела из архива
Колония Роанок: 1587 — 117 человек ушли. Слово CROATOAN на столбе
Аркаим 1987: 4000 лет в Челябинской степи. Круг без могил
Маска Агамемнона: Шлиман 1876, 16 век до н.э. — или подделка?