Холст он начал в тридцать три. Закончил — почти в пятьдесят. Семнадцать лет три фигуры на конях стояли в его мастерской и ждали, пока он наберётся смелости их дописать. Москва, 1898 год. «Богатырей» наконец повесили в галерее Третьякова, и страна узнала полотно с первого взгляда — а сам художник давно привык, что за спиной над ним посмеиваются. Сын деревенского попа, бросивший «настоящее» искусство ради мужицких сказок. Запомните этот холст — к нему мы ещё вернёмся.
Поповский сын, который должен был стать священником
Село Лопьял, Вятская губерния, 1848 год. Отец, Михаил Васнецов, — сельский священник, как и его отец, и дед. Дорога мальчику была размечена заранее: духовное училище, семинария, приход. Виктор послушно отучился почти весь курс — жития святых, летописи, древние притчи. Эти книги он будет помнить всю жизнь.
А потом сделал то, чего в роду священников до него не делал никто. В 1867-м, на последнем курсе, он попросил у отца благословения — и уехал в Петербург. Учиться на художника.
Отец, против всех ожиданий, благословил.
Петербург, где он рисовал нищету
В столице было голодно и тесно. Васнецов поступил в Академию художеств и зарабатывал, рисуя картинки для журналов. И писал то, что тогда считалось правильным, гражданским, серьёзным, — бытовые сцены из жизни бедноты.
«С квартиры на квартиру» — старики бредут по льду Невы с жалким скарбом. «Книжная лавочка». «Преферанс» — скучающие чиновники за картами. Критики кивали: вот, молодой художник идёт в ногу с веком, обличает, сочувствует. В 1878-м его приняли в Товарищество передвижников — тех самых, что возили выставки по России и писали правду жизни без прикрас.
Он был своим. Он был на верном пути. И вдруг всё бросил.
Кремль, от которого хотелось плакать
Перелом случился в Москве, куда он перебрался в конце 1870-х. Позже он сам объяснил это просто:
«Когда я приехал в Москву, то почувствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда. Кремль, Василий Блаженный заставляли чуть не плакать».
И поповский сын, выросший на летописях и сказках, развернулся туда, куда тянуло с детства, — в русскую старину. В былину. В сказку.
В 1880-м он выставил «После побоища Игоря Святославича с половцами» — не обличение, не социальная драма, а павшие витязи в степи под огромной красной луной. Многие не поняли. Где злоба дня? Где польза? Зачем серьёзному передвижнику эти мёртвые богатыри из песни, которой семьсот лет?
А он уже не мог остановиться.
Девушка у чёрного пруда
Лето он проводил в Абрамцеве, имении мецената Саввы Мамонтова, — там собрался целый круг художников, и там Васнецову дышалось легко. Однажды в соседней деревне Ахтырке он встретил простоволосую крестьянскую девочку. Позже вспоминал:
«Столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в её глазах».
Так в 1881-м родилась «Алёнушка» — босая девушка сидит у тёмного омута, обхватив колени. Ни дворцов, ни богатырей. Просто горе, у которого русское лицо.
И вот что мало кто замечает в этой картине. Это не иллюстрация к сказке. Сказку про сестрицу Алёнушку он взял лишь как повод — на холсте живая деревенская девочка с настоящей, невыдуманной бедой. Тот самый передвижник, «обличитель нищеты», никуда не делся. Он просто научился говорить о людях языком сказки. И боль от этого стала только острее.
Десять лет на лесах под куполом
В 1885-м ему предложили работу, от которой другие отказались, — расписать новый Владимирский собор в Киеве. Васнецов согласился и пропал почти на десять лет. Сотни эскизов, тысячи метров сырых стен, шаткие леса под куполом. Он писал Богородицу, идущую по облакам с младенцем на руках, — и это изображение потом разойдётся по всей стране в открытках и репродукциях.
Когда в 1896-м собор освящали, художника знала уже вся Россия. А он вернулся в Москву — и построил себе дом. Не дом — терем, бревенчатый, с печами в изразцах, будто из той самой сказки. Сегодня там его музей.
Поповский сын выстроил себе сказку и поселился в ней.
Холст, который ждал семнадцать лет
Вот теперь — про «Богатырей».
Эскиз он набросал ещё в Париже, молодым. А огромный холст начал в 1881-м — и не мог закончить. Бросал, возвращался, переписывал лица, менял коней. Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович всматривались в степь из его мастерской семнадцать лет, пока он искал в них то самое — не иллюстрацию, а лицо целого народа.
Он дописал их в 1898-м. Третьяков купил полотно для своей галереи, и оно стало тем, чем осталось до сих пор, — главным образом русской силы. Лицом, которое узнают все, кто рос в нашей стране: со школьной стены, с обложки тетради, с конфетной коробки.
Над «несерьёзными сказками» больше не смеялись.
Кисть, выпавшая из руки
Он работал до последнего дня. 23 июля 1926 года, в своей московской мастерской, семидесятивосьмилетний Васнецов писал портрет друга и ученика, художника Михаила Нестерова. И тихо, мгновенно — сердце остановилось прямо за мольбертом. Кисть выпала из руки.
Нестеров позже написал горькие слова о том, как при жизни недооценили старого мастера: его поколение «ему недодало в оценке, оно его не было уже способно чувствовать».
Зато оценили те, кто пришёл после. Поповский сын, над которым смеялись за уход в сказку, придумал, как мы все до сих пор представляем себе русскую сказку. Богатырей, Алёнушку, серого волка — мы видим их его глазами. И уже не отделить, где кончается старая былина и начинается человек, который двадцать лет не решался её дописать.
Он ушёл из «серьёзного» искусства — и стал бессмертным именно в «несерьёзном».
Скажите честно: если бы Васнецов послушал критиков и остался добросовестным передвижником-бытописателем — выиграли бы мы хоть что-нибудь? Или потеряли бы всё?
Читайте также
Шолохов: 800 рукописных страниц в 23 года — и 20 лет тишины после Нобеля
Моцарт: играл для королей в пять лет — похоронен в безымянной яме в тридцать пять
Ахматова: поэму «Реквием» знали наизусть 11 человек — и ни один не предал