cиба-но то ни тя во коноха каку араси кана
В дверях в жилище бедном
Листву я замечаю,
Притащенную ветром —
Как вовремя для чая!
Стихотворение интересное, но, на наш взгляд, его историческая ценность выше поэтической.
Басё (он еще не назвался этим именем) нам сейчас не важно по каким причинам бросает устроенную жизнь в Восточной столице (Эдо) и переезжает за реку в хижину отшельника.
Хайку — по сути прощание поэта с прошлым. И оно вплетено в состав хайбуна, поэтическо-прозаического произведения (такого слова тоже еще не существует, Басё изобретет его много позже).
Вопреки нашей традиции, перед чтением приведем полный перевод хайбуна Верой Марковой:
Девять лет я вел бедственную жизнь в городе и наконец переехал в предместье Фукагава. Мудро сказал в старину один человек: «Столица Чанъань — издревле средоточие славы и богатства, но трудно в ней прожить тому, у кого нет денег». Я тоже так думаю, ибо я — нищий.
Шатая дощатую дверь,
Сметает к ней листья с чайных кустов
Зимний холодный вихрь.
Басё ассоциирует себя с китайским (танским) поэтом VIII—IX в. Бо Цзюйи, покинувшим блистательную столицу Поднебесной, и слагает строки о жизни в бедной хижине.
Но начнем читать оригинал хайку. Слово [сиба] — либо «хворост» как конструкционный материал, либо как «топливо», «растопка». С частицей [-но] превращается в прилагательное, условно «хворостяной», «из хвороста». И прилагается оно к [то], «двери». А завершающая первую строку частица [-ни] говорит, что на эту дверь будет направлено нижеследующее действие.
Вторая строка открывается словом [тя], «чай». Значение частицы [-во] неоднозначно, попробуем определить из контекста.
[коноха] = «лист» (здесь, скорее, во множественном числе «листья»), а глагол [каку], вероятно, в смысле, где в прямом значении «чесать» (например, голову), а в фигуральном «грести», «сгребать».
А в третьей строке единственное значимое слово [араси] — «буря», «гроза», «шторм» (ну и фигурально всякие сумятицы и беспорядки).
Попробуем собрать подстрочник? «На дверь из хвороста к чаю листьев нагребла буря».
Переводчики, похоже, поголовно уверены, что к Басё прилетели листья чая. Веру Маркову мы читали выше. А самый любопытный перевод, на наш взгляд, у Дмитрия Смирнова-Садовского. Хоть и не понятно, откуда что взялось, но звучит:
мёртвый чайный лист
над живой оградою
по ветру кружит
Вряд ли в оригинале у Басё имеется в виду живая изгородь, для ее создания нужно время, да и «хворост» оригинала сухой. Это просто способ показать бедность жилища.
Но предполагаемой живой изгороди переводчик противопоставляет «мертвый» (?) лист, заставляя при этом его активно действовать (у Басё же действие совершает буря).
Как бы то ни было, здравый смысл нам подсказывает, что ветер может принести чайные листья только если они сушились, заботливо разложенные, у ближайшего соседа.
Вряд ли Басё заваривает мусор, наметенный к его двери «по щучьему веленью». Нам кажется, нужно читать не «листья чая», а «листья к чаю»: опавшую листву можно использовать в качестве топлива, чтобы вскипятить воды для чая. На это намекает и «растопка» [сиба] из первой строки. Так и переведем. Даже есть смысл сделать «чай» панчлайном, перенеся в конец последней строки.
Сложности с «хворостом»: он плохо сочетается с «дверью», да и прилагательное от него звучит неестественно. Попробуем заменить на тот смысл, который, как кажется, «хворост» должен передавать: «бедная хижина».
Понятно, что «бурю» можно рассматривать метафорой потрясений, заставивших Басё переселиться в отшельничью хижину. Но и в бурях бывает что-то хорошее: они приносят листья, которыми можно довольствоваться, если не стремиться к большему.
