Скажите современному школьнику слово «непроливайка» – и почти наверняка получите недоумённый взгляд. А ведь ещё недавно эта вещь была в портфеле у каждого первоклассника.
Есть целый пласт слов, на которых выросли мы с вами, а для нового поколения они звучат как иностранный язык. И самое любопытное: эти слова исчезли не потому, что их кто-то запретил. Они ушли тихо, вместе с вещами и привычками, которые называли. Не стало фильмоскопа – ушло и слово. Перестали писать чернилами – пропала целая школьная вещица.
Я собрала девять таких слов. Какие-то вы наверняка вспомните с первой буквы. А над парочкой, спорю, задумаетесь даже вы.
Диафильм
Начнём с того самого фильмоскопа. Сам аппарат – это проектор, а вот то, что он показывал, называлось диафильмом. Лента с кадрами-картинками, которую заряжали внутрь и крутили вручную, кадр за кадром.
Вечером гасили свет, вешали на стену белую простыню вместо экрана, и комната превращалась в маленький кинозал. Кто-то из взрослых читал подписи под картинками вслух, а малыши частенько засыпали прямо на середине сказки. «Снежная королева», «Двенадцать месяцев», «Карлик Нос» – их пересматривали десятки раз.
Само слово сложено из греческого «диа» (в значении «через, насквозь») и английского film – плёнка. С приходом видеомагнитофонов и кассет диафильм стал не нужен. А вместе с ним из речи ушло и тихое домашнее «давай покрутим диафильм».
Промокашка
Кто учился писать чернилами, тот сейчас вздрогнул от ностальгии. Промокашка (она же промокательная бумага) – рыхлый, чуть розоватый листок, который вкладывали в каждую школьную тетрадь.
Зачем? Чернила сохли медленно. Напишешь строчку, прижмёшь сверху промокашкой – и клякса не размажется ни по тетради, ни по рукаву. Словари русского языка фиксируют это слово как разговорное, с пометой «промокательная бумага».
А ещё промокашка была школьной валютой и средством связи: на ней рисовали, передавали записки, делали из неё шарики для стрельбы через трубочку. Пришли шариковые ручки – и листок стал не нужен. Слово ушло вместе с ним.
Непроливайка
Раз уж мы в советском классе, нельзя не вспомнить непроливайку. Это чернильница хитрой конструкции: внутри узкое горлышко с воронкой, так что даже если опрокинуть – чернила не выливались. Отсюда и честное, говорящее имя.
Носили её в специальном мешочке, и счастлив был тот, у кого мешочек сшила бабушка, а не выдали казённый. Сегодня слово звучит почти как загадка. А ведь вся гениальность – прямо в названии: не проливается. И всё.
Макулатура
Слово вроде бы живо и сейчас, но смысл у него был совсем особенный. Макулатуру – старые газеты, журналы, картон – не просто выбрасывали. Её сдавали. И за это полагалась награда.
Дело в том, что хорошие книги было не достать. И государство придумало хитрый обмен: сдаёшь двадцать килограммов макулатуры – получаешь талон на томик Дюма или Конан Дойла. За этими талонами выстраивались очереди не хуже, чем за колбасой. Люди тащили на приёмный пункт связки газет, перевязанные бечёвкой, и гордо несли домой заветную «Граф Монте-Кристо».
Сегодня макулатуру сдают разве что ради экологии. А то особое, «книжное» значение слова осталось в прошлом вместе с пунктами приёма во дворах.
Блат
Хорошую книгу можно было достать и иначе – по блату. Блат – это полезные знакомства, связи, через которые получали недоступное простым смертным.
Слово, кстати, старше советских очередей. Толковый словарь Ушакова конца 1930-х уже фиксирует выражение «по блату» как разговорное. Но именно в позднем СССР оно расцвело: знакомая продавщица, родственник на базе, приятель «с черного хода» – вот это и был блат. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей» – пословица, которая в те годы читалась буквально.
Фарца
А это уже слово с холодком нелегальщины. Фарцой называли заграничные вещи, добытые перепродажей, а фарцовщиком – того, кто этим промышлял. Джинсы, пластинки, жвачка, косметика – всё то, что выменивали или перекупали у иностранцев и продавали «из-под полы».
С происхождением самого слова единого мнения нет: лингвисты приводят разные версии, и точная этимология «фарцы» достоверно не установлена. Зато ясно одно: занятие было уголовно наказуемым, а слово – по-настоящему ходовым. С исчезновением железного занавеса и появлением открытых рынков фарцовщик превратился просто в продавца. И слово растворилось.
Цеховик
Ещё один герой теневой экономики. Цеховик – подпольный предприниматель, который на государственном предприятии (или рядом с ним) тайно налаживал производство ходового товара. Трикотаж, обувь, модные мелочи – всё, что государство выпускать не успевало, а народ хотел.
Слово выросло из обычного «цеха», но обзавелось особым, полукриминальным смыслом. Сегодня вместо цеховика – обычный «предприниматель» или «бизнесмен». А само слово осталось в фильмах про восьмидесятые.
Штурмовщина
Это слово знакомо всем, кто работал на советском заводе. Штурмовщина – авральная, спешная работа в конце месяца или квартала, когда нужно было любой ценой выполнить план.
Весь месяц предприятие могло работать вполсилы, а в последние дни начинался настоящий штурм: смены без выходных, спешка, нервы. Результат предсказуем – брак. Именно из-за штурмовщины родилась мрачноватая примета: вещь, сделанную наспех в конце месяца, старались не покупать.
Слово красивое по своей точности: работа не идёт, а её берут штурмом. С плановой экономикой ушла и штурмовщина – и сам термин.
«Вас здесь не стояло»
Закончу не словом, а целой фразой – жемчужиной очередей. «Вас здесь не стояло» – это вежливо-агрессивная формула, которой осаживали человека, пытавшегося влезть без очереди.
Грамматически фраза абсурдна: «вас» (родительный падеж) и безличное «не стояло» вместе звучат коряво. Но именно в этой корявости – вся атмосфера. Очередь была отдельным миром со своими законами, и «вас здесь не стояло» работало надёжнее любого охранника. Рядом жили «займите за мной», «одну штуку в одни руки» и грозное «вас много, а я одна».
Ушли очереди – ушла и фраза. Осталась только в анекдотах да в памяти тех, кто эти очереди выстоял.
Вот такая получилась языковая археология. Девять слов – и за каждым целый быт: луч фильмоскопа на стене, чернильные пятна на пальцах, связка газет ради заветной книги, шёпот «по блату достану».
Слова уходят не сами по себе. Они уходят вместе с вещами и привычками, которые называли. И в этом есть что-то честное: язык не врёт, он просто складывает в архив то, что больше не нужно.
Удивительно, как быстро слово может стать музейным экспонатом, правда?