Книга Льва Симкина посвящена социокультурному анализу популярнейшего телефильма Михаила Козакова «Покровские ворота». Одна из целей — объяснить подробности московского быта 1950-х годов, малопонятные большинству зрителей, родившихся после 1982 года, когда вышел фильм. Но более глобальная задача, которую ставит Симкин, — сформулировать секрет успеха «Покровских ворот», которые поначалу не привлекли к себе особого внимания (премьера в Доме кино фурора не произвела), но с годами стали набирать обороты и становиться всё привлекательнее для новых поколений. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».
Лев Симкин
«Ключ от «Покровских ворот»
Москва: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2026. — 249 с.
Для исследователя важно обозначить параллели между героем фильма, Костиком Роминым, которого играет Олег Меньшиков, и создателем этого литературного персонажа Леонидом Зориным. Его автобиографический Костик — сквозной персонаж многих произведений, появляющийся не только в пьесе 1974 года, легшей в основу фильма, но и в разных прозаических сочинениях. Чаще других, чтобы высветить характер и судьбу Костика, Симкин цитирует повесть «Хохловский переулок», а также приводит признание самого Зорина, чья молодость прошла в конце 1940-х в коммуналке на Петровском бульваре: «Никакого зазора между мной и Костиком нет».
Фото: Издательство АСТКнига «Ключ от «Покровских ворот»
Не менее тесно идентифицировался с Костиком и Михаил Козаков, за восемь лет до фильма дебютировавший «Покровскими воротами» в театральной режиссуре: «В свои пятьдесят он нещадно муштровал 22-летнего Олега Меньшикова, чтобы сделать его максимально похожим на себя в молодости. И всех остальных не щадил, воспринимая зоринский сценарий как рассказ о своей жизни». Таким образом, и Зорин, и Козаков слились в некое целое в образе Костика, и эта «химия» между драматургом и режиссером, вероятно, и может служить отмычкой, ключом к долгоиграющей популярности фильма — об этом Симкин пишет в одном из заключительных абзацев своей книги: «Вот почему творение двух художников, прямо скажем, недолюбливавших СССР, превратилось в поэтический гимн минувшему времени. Намеки и аллюзии больше не считываются, ирония и сарказм, утрачивая связь с эпохой, которая их породила, с годами превращаются в ностальгическую утопию. Собственно, для того и написана эта книга, чтобы читатель услышал реальные отголоски той жизни».
Чисто фактологических реальных отголосков московской жизни 1950-х в книге Симкина, успевшего увидеть «оттепельную» Москву собственными глазами, и правда предостаточно, начиная со справки о яйцах, одно из которых нечаянно разбивает в начале фильма неуклюжий Хоботов (привыкшие за войну к ленд-лизовскому яичному порошку, москвичи в середине 1950-х вообще побаивались вернувшихся на прилавки яиц из-за опасных бактерий и вредных жиров) и заканчивая объяснением для самых маленьких — почему персонажи фильма на постоянной основе общаются с помощью телеграмм (а также почему в любовной телеграмме Велюрова, отправленной пловчихе Светлане — «Схожу ума», — отсутствует предлог).
Кроме бытовых подробностей, книга содержит и общекультурологические рассуждения, а также киноведческие аналогии, например, между «Покровскими воротами» и вышедшей двумя годами позже народной комедией Владимира Меньшова «Любовь и голуби». Оба фильма, по мнению Симкина, являют собой редкий пример совпадения вкусов «глубинного народа» и «более образованных слоев советского общества». Сходство также и в том, что «Покровские ворота» представляют собой своего рода миф об интеллигенции, которая в народных глазах (представленных брутальным художником по металлу Саввой Игнатьевичем) выглядит «беспомощной и нелепой, не способной ничего сделать своими руками, да и заработать», в том время как «Любовь и голуби» — несколько лубочный миф о «простых людях», увиденных глазами творческой интеллигенции.
Но самая забавная кинематографическая параллель возникает в главе, где рассказывается о маленьком ухищрении Козакова, пытавшегося отвлечь внимание цензуры и обезопасить эротичную сцену, в которой любвеобильного Костика навещает «вся такая внезапная и противоречивая» блондинка Анна Адамовна. По примеру многих своих коллег, неоднократно пользовавшихся подобным приемом, Козаков постарался вставить в этот эпизод какую-то заведомо «непроходную» мелкую пошлость, которая вызовет гнев цензоров, зато остальное пройдет незамеченным. В качестве такого раздражителя режиссер придумал глобус, ритмично покачивающийся на шкафу, пока Костик и Анна Адамовна уединяются у него в комнате. План сработал, и цензура действительно набросилась на неприличный глобус.
Книга Симкина проливает свет на некоторых прототипов зоринских персонажей, например, на известную переводчицу с французского Надежду Жаркову, чьи некоторые черты достались Маргарите Павловне, и которая среди прочего переводила того самого Эмиля Золя, угоревшего, по версии Костика, из-за не выключенной конфорки. Однако женщина весомых достоинств Маргарита Павловна имеет гораздо более веский символический смысл, раскрывающийся в предфинальной сцене, где слишком молодой, но уже очень проницательный Костик произносит ключевую фразу пьесы и фильма: «Поверьте историку — осчастливить против желания нельзя». Понятно, что в этом эпизоде Маргарита Павловна символизирует ни больше ни меньше как саму советскую власть, настойчиво, а то и принудительно предлагающую гражданам безопасность и стабильность в обмен на свободу распоряжаться собственной судьбой. Прозрачность этой метафоры привела к тому, что фильм хоть и не надолго, но всё-таки лег на полку, потому что председатель Гостелерадио Сергей Лапин «разглядел эту фигу в кармане — уподобление Маргариты Павловны партии и государству».
Размышляя о свойственном интеллигенции стремлении к свободе как таковой («Собственно, и в больницу-то Хоботова упекли за то, что пожелал быть свободным, хотя бы в личной жизни»), в финале книги Симкин логичным образом переходит от кино и литературы к реальной жизни. А в ней проблема свободы решается далеко не так легко и весело, как у жизнерадостного Костика с его фарсовыми переодеваниями. Об этом Симкин размышляет, как бы подводя итоги жизни Михаила Козакова и Леонида Зорина. Первый, предприняв в 1990-е попытку уехать в Израиль, но вскоре сбежав обратно, «как Хоботов от Маргариты Павловны», обнаружил, что свобода кажется абсолютным добром, только пока ее нет: «А оказалось, она рождает много проблем, и, главное, внутри нее оказалось много несвободы». Столь же философский взгляд на свободу как довольно неуловимую ценность отражен в завершающем книгу Симкина стоическом стихотворении Леонида Зорина: «Что имею — поделом. / Обошелся без свободы; / Все отпущенные годы / Жил за письменным столом».