Я сидела в комнате и вязала рукав. На спицах – шестьдесят шесть петель, резинка два на два. Дошла до проймы, начала убавлять и сбилась. Пересчитала – шестьдесят четыре. Пересчитала снова. Снова шестьдесят четыре. Отложила спицы, потянулась за блокнотом, но тут позвонили в дверь.
В глазок – Максим. Стоит, переминается, в руке спортивная сумка с оторванной лямкой, которую я ему штопала года три назад. За спиной – девушка. Худенькая, в светлом пальто, хотя на улице конец октября и ветер с Невы пробирает до костей. Девушка держала в руках пакет с обувной коробкой, перевязанный бечёвкой.
Я открыла. Сын шагнул через порог, поставил сумку на пол – прямо на то место, где я обычно оставляю домашние тапки, – и сказал бодрым голосом, каким говорят, когда уже всё за тебя решили:
– Мам, это Олеся. Мы с ней решили жить вместе. Ты не против, если мы пока у тебя?
Пока. Это слово прозвучало как-то особенно увесисто. Я стояла в коридоре, прижимая к груди недовязанный рукав, и смотрела, как Олеся аккуратно, двумя пальцами, снимает сапожки и ставит их носок к носку возле вешалки. Мои старые сапоги она задвинула в угол мыском.
– Проходите, – сказала я. Не потому что согласилась, а потому что на площадке дуло, а я уже вторую неделю не могла добиться от управляющей компании, чтобы починили доводчик.
В тот вечер я уступила им свою спальню. Почему? Сама не знаю. Наверное, сработала привычка – тридцать лет проработала швеёй-мотористкой на фабрике, привыкла, что если начальник цеха говорит 'надо перекроить', ты перекраиваешь. А Максим умел говорить так, что это звучало как распоряжение, завёрнутое в обёртку из слова 'мам'.
До пенсии я шила форменную одежду – кителя, брюки, куртки для железнодорожников. Руки сами помнят, как подгибать край на четыре миллиметра, как ставить закрепку ровно на сгибе воротника. Я и сейчас иногда брала заказы – перешить молнию, подогнать по фигуре, укоротить рукава.
Денег пенсия давала немного, а так – то на домашние мелочи, то на подарок племяннице. Квартира моя, приватизирована в девяносто третьем, ордер давала фабрика. Две комнаты – двадцать два метра и четырнадцать. В большой, проходной, я жила последние пятнадцать лет, с тех пор как Максим съехал. В маленькой хранила ткани, лекала, раскройный стол и машинку. Там же стоял диван, на котором никто никогда не спал.
Когда сын позвонил месяц назад и попросился 'пожить пару недель, пока не найду комнату', я не раздумывала. Он развёлся полтора года назад.
Квартиру, которую они покупали в ипотеку, Максим оставил им – сказал, не хочет, чтобы ребёнок скитался по съёмным углам. Я тогда ещё подумала: хороший отец. Правильный. В кого такой? Уж точно не в своего – мой бывший муж, когда уходил в девяносто восьмом, вывез из дома всё, включая мою швейную машинку. Ту, первую, ещё механическую, с ножным приводом. Я потом год копила на новую, электрическую, попроще.
Максим тогда, в девяносто восьмом, учился в четвёртом классе. Когда отец выносил машинку, сын стоял в коридоре и молчал. Я не винила его – он был ребёнком.
Но сейчас, почти тридцать лет спустя, глядя, как он распоряжается моим пространством, я вдруг отчётливо вспомнила тот эпизод. Вспомнила, как он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел не на отца, а на меня – выжидательно, словно проверяя, что я буду делать.
Тогда я ничего не сделала. Сказала: 'Иди, Серёжа, раз решил'. И муж ушёл, унося машинку. А сын пошёл в свою комнату делать уроки.
Сейчас ему тридцать девять. Работает он кладовщиком на складе строительных материалов – не самая денежная должность, но стабильная. Я знала, что с арендой комнаты в Петербурге сейчас туго, и когда он попросился на пару недель, даже обрадовалась.
Всё-таки не одна. Приготовлю суп, поговорим вечерами. Я даже купила в магазине у дома его любимые пряники – те, что с мятной начинкой, в белой глазури. Он в детстве их обожал, мог съесть полкило за раз.
Первую неделю всё было хорошо. Сын работал посменно – два через два, иногда задерживался, но предупреждал. Я готовила, он ел, мы разговаривали о его дочке, о погоде, о том, что бензин опять подорожал. Потом он перестал предупреждать, когда задерживается. Потом начал оставлять грязную посуду в раковине, хотя я просила – только не в раковину, ставь на столешницу, я сама помою.
Максим знал это, но всё равно ставил тарелки прямо в раковину.
– Максим, – сказала я, держа в руках испорченную деталь, – я же просила.
– Мам, ну я устал, честно. Забыл.
Через две недели я спросила, как дела с поиском комнаты. Максим отмахнулся – сказал, что смотрел варианты, но то дорого, то далеко, то хозяева какие-то мутные. Я не настаивала. Понимала: найти жильё за те деньги, что он может платить, трудно.
Прошёл месяц. В одно октябрьское воскресенье сын сказал, что поедет на встречу с агентом, и ушёл с утра. Вернулся вечером – с Олесей.
И вот теперь они стояли в моём коридоре, и девушка задвигала мои сапоги в угол.
Олеся оказалась спокойной, тихой. Работала она оператором в справочной службе, говорила мало, больше слушала. Готовить не умела – сказала, что дома всегда готовила мама, а она только разогревала.
Убиралась неплохо – пылесосила раз в три дня, мыла полы в прихожей. Но делала это так, словно я уже была не хозяйкой, а квартиранткой, которой оказывают услугу.
Первую неделю их совместной жизни я спала на диване в своей комнате. Диван был старый, продавленный, с поролоновым матрасом, который сбивался комьями к середине. Я просыпалась в четыре утра от неудобства, шла на кухню, ставила электрический чайник и садилась за стол. Окна выходили во двор-колодец, за ними было ещё темно. Я пила чай и думала.
Думала я о том, что моя спальня теперь не моя. Что там, где стояла моя кровать с латунными шишечками, теперь стоит их раскладной диван – Олеся привезла его откуда-то, сказала, друзья отдали. Что мои ночные рубашки, аккуратно сложенные в комоде, переехали в пакет и стоят в кладовке, потому что Олесе нужно было место для её вещей. Что моя фотография с выпускного – я там стою в форме училища, с букетом гладиолусов, – переставлена с тумбочки на подоконник, и теперь на неё капает конденсат с оконного стекла.
Через десять дней Максим завёл разговор.
– Мам, – сказал он, помешивая ложкой в тарелке с супом, – мы тут подумали с Олесей. Тебе неудобно на том диване, он же разваливается. Может, тебе лучше пока пожить у тёти Нади? У неё же трёшка, она одна, ты говорила, она звала тебя в гости.
Я отложила ложку. Суп был недосолен – Олеся сказала, что соль вредна, и теперь мы солили еду каждый себе в тарелку. Я посмотрела на сына и спросила спокойно, хотя внутри у меня что-то сжалось в тугой узел, как строчка на швейной машинке, когда натяжение верхней нити слишком сильное.
– Максим, это моя квартира. Я здесь живу тридцать три года. Ты предлагаешь мне съехать из собственного дома?
– Ну почему съехать? Просто пожить немного. Нам с Олесей нужно пространство, мы же молодая семья, нам строить отношения. А тебе, мам, в твоём возрасте уже не так важно, где спать. Ты же сама говорила, что можешь где угодно – ты и в цеху, бывало, ночевала, когда план горел.
Я помнила эти ночёвки в цеху. Мне было тридцать два. И я делала это не потому, что 'могла где угодно спать', а потому что иначе нас лишили бы квартальной премии, а мне нужно было кормить сына.
– Максим, – сказала я медленно, – ты меня неправильно понял. Я не собираюсь переезжать к Наде.
Он переглянулся с Олесей. Та опустила глаза в тарелку и принялась старательно вылавливать ложкой морковку, хотя я знала, что морковку она не любит – ещё в первый день сказала.
– Мам, – голос сына стал другим. Не просящим, а каким-то устало-наставительным. – Ну ты пойми, у нас другого выхода нет. Мы не можем снимать, ты видела цены? Ползарплаты за комнату в коммуналке. А у тебя две комнаты. Что тебе стоит пожить у Нади месяц-другой? Ты же говорила, она всегда тебе рада. Вы с ней сто лет дружите, с училища ещё.
Надя действительно была моей подругой с училища. Мы вместе приехали из Псковской области в Ленинград, вместе поступали, вместе плакали над первыми испорченными деталями. Она жила в трёшке на Васильевском – одна, сын в Германии, приезжает раз в год. Надя действительно звала меня в гости. Но это было её приглашение, её добрая воля, а не способ решить проблемы моего взрослого сына.
– Я не поеду к Наде, – повторила я. – Это мой дом.
Максим отодвинул тарелку. Суп он не доел – на дне оставалась гречка и кусочки курицы.
– Тогда что ты предлагаешь? Нам с Олесей идти на улицу?
– Ты сказал, что поживёшь пару недель. Прошло полтора месяца.
– Я ищу, – он повысил голос. – Я ищу, но это не так просто! Ты думаешь, мне нравится жить с мамой в тридцать девять лет? Думаешь, мне не стыдно?
– Мне тоже не нравится, – тихо сказала я.
Олеся подняла глаза от тарелки. Посмотрела на меня, потом на Максима. Что-то в её взгляде мелькнуло – не сочувствие, но какое-то понимание. Однако она промолчала.
– Ты не хочешь меня услышать, – сказал сын. – Тебе нет дела до моей жизни. Ты всегда думала только о себе.
Вот тут я чуть не рассмеялась. Я, которая почти тридцать лет тащила его одна, работая по две смены, которая продала отцовский гараж, чтобы оплатить ему первый взнос по ипотеке, которая последние три года с каждой пенсии откладывала понемногу, чтобы подарить внучке хороший подарок на день рождения – я думала только о себе.
– Хорошо, Максим, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Пусть я думаю только о себе. Но в этой квартире я хозяйка. И я не буду спать у Нади.
– Тогда мы уходим, – сказал он и встал. Стул отъехал назад и стукнулся спинкой о подоконник. – Олеся, собирайся.
Олеся поднялась молча. Прошла в спальню, и через минуту оттуда донёсся звук открываемой молнии – она складывала вещи в ту самую спортивную сумку с оторванной лямкой.
Максим стоял в дверях кухни и смотрел на меня. У него было лицо как в детстве, когда он хотел заплакать, но держался. Я помнила это выражение. Семилетний Максимка, который разбил банку с вареньем и ждал, что я буду кричать. Я не кричала тогда. Я сказала: 'Убери осколки аккуратно, чтобы не порезаться'. И он убрал.
Сейчас передо мной стоял почти сорокалетний мужчина с седыми нитками в висках и требовал, чтобы я отдала ему свой дом. И ждал, что я уступлю, как уступала всегда.
– Ты меня совсем не поддерживаешь, – сказал он. – Другие матери последнее отдают, лишь бы дети были счастливы.
– Я отдала тебе почти тридцать лет жизни, Максим. Гараж, который мы с твоим отцом строили своими руками, пошёл на твою ипотеку. Мои отпуска – я не была нигде дальше Зеленогорска, потому что все деньги уходили на твои секции и репетиторов. Ты хочешь, чтобы я отдала тебе ещё и квартиру?
– Я не прошу квартиру! Я прошу помочь временно!
– Временная помощь не выглядит так, что меня выселяют в кладовку.
Он резко развернулся и вышел в коридор. Олеся уже стояла одетая, держа в руках пакет с обувной коробкой – той самой, с бечёвкой. Сумку Максим закинул на плечо, лямка затрещала, но выдержала – моя штопка оказалась крепкой.
– К тёте Наде, значит, не хочешь, – бросил он, завязывая шнурки. – А мы к Олесиной маме поедем. В Мурино. Там, между прочим, однушка, тридцать метров. Но Олесина мама нас пускает, она не такая, как ты.
– Вот и хорошо, – сказала я. – Пусть Олесина мама вам помогает. В Мурино.
Дверь закрылась. В коридоре стало тихо. Я постояла с минуту, прислушиваясь к звукам лифта, потом прошла на кухню, вымыла тарелки, вытерла стол. Мои сапоги стояли там, где всегда, – ровно под вешалкой. Я подняла их, поставила носок к носку, как люблю, и пошла в рабочую комнату.
На раскройном столе лежал рукав – тот самый, с которого всё началось. Я села, взяла спицы и пересчитала петли заново. Шестьдесят шесть. Всё правильно, я просто сбилась в прошлый раз.
Месяца четыре от Максима не было вестей. Я знала от Нади – её племянница работала с кем-то из знакомых Олеси, – что они действительно живут в Мурино, у Олесиной матери, и что там тесно, ссорятся. Я не звонила. Я ждала, пока успокоюсь и смогу говорить ровно, без того самого натяжения внутри, которое мешало дышать первые недели после его ухода.
За эти месяцы я много думала. Не о том, правильно ли поступила, – с этим я определилась почти сразу. Я думала о Максиме – о том, каким он рос и каким стал. Он не был плохим мальчиком. Он приносил мне завтрак в постель на Восьмое марта, сам пёк блинчики – кривые, рваные, но свои. Он провожал меня до работы, когда в городе было неспокойно. Он защищал меня перед отцом, когда тот кричал, – вставал между нами, худой, угловатый, и молчал. Просто вставал и молчал.
Но где-то по пути он усвоил урок, который я не хотела ему давать. Он усвоил, что мои желания – второго сорта. Что моё пространство – общее. Что моя жизнь – это фундамент для его жизни, а не отдельное здание.
Я винила в этом и себя. Может быть, я слишком много отдавала, не требуя ничего взамен. Может быть, нужно было раньше сказать 'нет' – когда он в двадцать лет взял мою зарплатную карту и не вернул, потратил на поездку с друзьями. Или когда он продал мой старый велосипед, не спросив, чтобы добавить денег на новый телефон. Я тогда промолчала. Сейчас – нет.
В середине марта, когда снег уже почти сошёл, а на газонах полезла прошлогодняя трава, Максим позвонил.
– Мам, привет.
– Привет, Максим.
Голос у него был уставший, с хрипотцой, словно он много говорил или не выспался.
– Как у тебя дела?
– Нормально. Работаю, заказы есть. Настроение хорошее, заботы не гнетут. Ты как?
– Мам, у нас проблема. – Он пропустил мой вопрос мимо ушей. – Нам нужно срочно съезжать от Олесиной мамы. Там невозможно, она нас выживает. К себе не пускает уже, сказала, чтобы в конце месяца духу нашего не было.
– Почему?
– Потому что Олеся с ней поругалась. Из-за ерунды – ну, ты знаешь, как бывает. Кто-то не помыл посуду, слово за слово… В общем, нам нужно снять квартиру. А для этого нужен первый взнос и оплата за два месяца. Мы нашли вариант в Колпино – пятнадцать тысяч в месяц, но надо сразу сорок пять отдать.
Я молчала. Сорок пять тысяч – это три моих пенсии. Отложенные деньги у меня были, я копила на новую швейную машинку – моя электрическая, купленная в девяносто девятом, уже работала с перебоями, строчка петляла, регулятор натяжения заедало через раз.
– Мам, ты меня слышишь?
– Слышу, Максим.
– Ты можешь помочь? Я отдам, честное слово. Частями, с каждой зарплаты понемногу. Ты же знаешь, я всегда отдаю.
Я знала. Он действительно всегда отдавал долги – но только когда прижмёт. А пока не прижмёт, мог забыть на полгода.
– Максим, я не дам тебе денег.
– Почему? – В его голосе появилась та самая нота – удивлённо-обиженная, словно он не ожидал, что я могу отказать. Хотя, казалось бы, после октября мог бы и ожидать.
– Потому что ты взрослый человек. Тебе тридцать девять лет. Ты сам решил уйти от меня, сам выбрал Мурино, сам разругался с Олесиной мамой. Решай свои проблемы.
– Мам, ты что, до сих пор помнишь тот разговор? Ну я погорячился, с кем не бывает. Ты же мать, ты должна понимать – я не со зла. Просто ситуация такая.
– Ситуация такая, что тебе нужны деньги. А я тебе их не дам.
Он помолчал. Я слышала, как на заднем плане что-то гремит – кажется, посуда. Или, может, Олеся переставляла мебель. В Мурино, говорили, дома панельные, звукоизоляция плохая, каждый шаг соседей слышен.
– Знаешь что, – сказал он наконец, и голос его изменился. Ушла просящая нота, появилась жёсткая, отцовская. Такая же, какой говорил его отец, когда я просила денег на продукты, а он говорил: 'Ты опять не уложилась в бюджет'. – Ты правда меня не поддерживаешь. Я сейчас это окончательно понял. Ты готова, чтобы твой сын жил на улице. Чтобы твоя внучка – ты о ней вообще вспоминаешь? – приезжала к отцу и ночевала в машине. Потому что у её бабушки лишние сорок пять тысяч есть, но она на них машинку швейную купит.
Внучка, моя Ниночка, приезжала раз в полгода из Череповца. Я всегда брала её к себе, пекла пироги, мы ходили в кукольный театр. Когда они с Максимом жили у меня, Ниночка спала на раскладушке в моей комнате, и я читала ей перед сном. Олеся тогда ещё не появилась. Ниночка – это было моё слабое место, и сын знал об этом.
Но в этот раз что-то внутри не дрогнуло. Может быть, потому что я поняла: внучка не будет ночевать в машине. Есть её мать, есть Олеся, есть Олесина мать, которая пока что их пускает. Есть сам Максим, который мог бы найти подработку, а не просить у пенсионерки.
– Максим, я тебя люблю, – сказала я спокойно. – Но денег не дам. И квартиру свою не освобожу. Если ты хочешь приехать в гости – один, без претензий – я тебя приму. Если хочешь ругаться – не звони. Я устала быть виноватой за то, что у меня есть своя жизнь.
Он бросил трубку. Не попрощался, просто отключился.
Я положила телефон на кухонный стол. Посмотрела на свои ладони – пальцы в мелких следах от раскройных ножниц, подушечки огрубевшие от иголок, но всё ещё сильные. Эти руки подняли одного ребёнка, перешили тысячи кителей и брюк, перебрали килограммы крупы в девяностые, когда гречка была с камушками, а масло – по талонам. Эти руки штопали его сумку и вязали ему свитера. Они своё дело сделали.
Я взяла коробку из-под обуви, в которой хранила отложенные на машинку деньги, и пересчитала купюры. Восемьдесят две тысячи. Ещё немного – и возьму новую, с программным управлением, чтобы можно было вышивать монограммы. Клиенты просили.
За окном вечерело. Двор-колодец наполнялся синевой, в окнах напротив загорались огни. Я налила чай, села на табурет и взяла вязание. Рукав был почти готов – шестьдесят шесть петель ровными рядами уходили к плечевому шву. Через пару дней закончу, отпарю и отложу до осени.
В дверь никто не звонил. Телефон молчал. Тишина в квартире была полной и спокойной, как хорошо отстроченный шов.
Я пила чай и думала о том, что, наверное, надо будет позвонить Наде – не для того чтобы жаловаться, а просто поговорить. Спросить, как её кактусы, не замёрзли ли на подоконнике. Надя разводила кактусы двадцать лет, и у неё на кухне стояла целая коллекция – круглые, вытянутые, с колючками рыжими и белыми. Я всегда удивлялась, как она различает их, они же все одинаковые.
– Понимаешь, – говорила Надя, – они только на первый взгляд одинаковые. А приглядишься – один цветёт в марте, другой в июне, у одного колючки острые, у другого мягкие. Это только чужому глазу они все на одно лицо.
Я тогда не понимала, а сейчас, пожалуй, начала понимать.
За окном проехала машина, осветила фарами потолок, и снова стало темно. Я допила чай, вымыла чашку и пошла в рабочую комнату. Пора было дошивать заказ – соседка с пятого этажа просила подогнать пальто, ушить в плечах и укоротить рукава. Работа простая, на два вечера. Я включила лампу над машинкой, заправила нитку и опустила лапку. Машинка застрочила – ровно, привычно.
И вот теперь, полгода спустя после того октябрьского вечера, я сижу и пишу это – не для кого-то, для себя. Чтобы не забыть, как это было. Чтобы помнить: мой дом – это мой дом. И когда я говорю 'нет', я не становлюсь человеком, лишённым права на уважение. Я становлюсь человеком, который имеет право на свои шестьдесят шесть петель, свой раскройный стол и свои сапоги, стоящие носок к носку под вешалкой.
Максим не звонил больше месяца. Я не знаю, нашёл ли он деньги на квартиру, помирился ли с Олесиной мамой, съехал ли куда-то ещё. Наверное, найдутся люди, которые скажут: надо было помочь, он же сын, родной человек. Может, и надо было. Но когда я представляю, что отдала бы ему те восемьдесят две тысячи – а потом ещё и ещё, потому что одной помощью дело бы не кончилось, – и осталась бы без машинки, без заказов, без крохотного, но своего дохода, я понимаю: нет. Не надо.
Потому что помощь – это когда ты даёшь от избытка. А когда от тебя отрывают последнее и называют это 'родительским долгом' – это не помощь. Это что-то другое, для чего я пока не подобрала названия.
Сегодня вторник. Я закончила пальто для соседки, она осталась довольна и заплатила две тысячи. Я добавила их в коробку. Теперь там восемьдесят четыре. К лету, если возьму ещё пару заказов, куплю машинку. И тогда, может быть, вышью на пробу монограмму – свои инициалы. Просто так, для себя.
Вот такая история. А вы бы как поступили? Отдали бы сыну последние сбережения – или оставили себе? И если оставили – что бы чувствовали потом, глядя на молчащий телефон?