Глава 8 / Начало
На привале, на котором мы перекусили и напились воды, Петрушка напоил лошадей и привязал к их мордам торбы с овсом. Меня во время привала он не трогал, лишь сочувственно качал головой да поглядывал искоса. Подозреваю, что втихомолку он посмеивался, глядя, как я пытаюсь самостоятельно добраться до реки и набрать воды в котелок.
— Сиди, — скомандовал он, наблюдая, как я, силясь ставить ноги ровно, ковыляю к воде. — Вот так сядь. — Петя уселся на землю, показывая мне нужную позу. — Ноги вместе и тянись к носкам. Мышцу разомни, разомни, говорю! Вот так. Сейчас полегчает. С непривычки оно всегда так, — сказал Петруша, вставая. — Не думал, что кто-то пешком ходит. Оно и правда, проезжий говорил: богатая у нас деревня, а мы всё жизнью недовольны. Всё лучшей доли ищем. А оно вишь как: кто-то лошадок и в глаза не видел.
До меня не сразу дошло, что Петя сделал свои выводы. Ну и пусть.
Сделав растяжку, я почувствовал себя лучше. На лошадь после привала забрался уже гораздо увереннее и стал смотреть по сторонам, запоминать дорогу. Пока ехали, не попадалось ни одной деревеньки — всё поля. Сначала засаженные картофелем, затем просто заросшие травой, а ближе к вечеру потянулись ровные рядки чего-то незнакомого. Что это? Я внимательно всматривался в посадки, но не мог понять.
— Так помидор это, — не выдержав, пояснил Петя. — Наши поля уже начались. Тут помидор, дальше перец будет, а ближе к деревне — огурцы. Ох и люблю я мимо шпалер огуречных ехать, — улыбнулся мне Петруша.
Примерно часа через два я понял, почему Петя любит эту дорогу. Действительно, ехать между бесконечными огуречными шпалерами было удивительно приятно. Влажный, затенённый коридор тянулся вдаль, спасая от палящего солнца — огурцы уже полностью заплели все опоры, создавая живую зелёную стену с проблесками неба. Жужжание насекомых успокаивало и навевало дрёму. Огурцы цвели вовсю, раскрашивая шпалеры в ярко-жёлтые звёздчатые пятна, и насекомые старательно собирали нектар и пыльцу, попутно опыляя растения. Это мерное, монотонное жужжание чуть не усыпило меня. Спасибо Ваське — прокричал на ухо:
— Подъём! Свалишься! Вон, глянь, людишки у кладбища собрались.
Я глянул в направлении, указанном призраком.
— Петь, чего там? — чуть стукнув лошадку пятками, как видел в кино, я догнал своего спутника. Он тоже прикорнул, но вздрогнул и посмотрел, куда я указывал.
— А кто их знает. Кладбище там, — пожал плечами Петя.
— Давай туда! — скомандовал я и натянул левый повод. Лошадка безропотно подчинилась, повернув к толпе.
На меня никто не обратил внимания, обратились к Петру.
— Это вот этот, что ли, ведьмак? — поинтересовался беззубый, скрюченный в три погибели, совершенно лысый старик.
— Он, дед Евстафий, — подтвердил Петя. — Как и просили.
— А ну, ведьмак, иди к бабке Ганке, — ткнул старик клюкой в сторону сгрудившихся мужиков.
Кто из них бабка Ганка, я не понял, но направился туда. Поздоровался со спинами согнувшихся над чем-то мужчин. Один из них нехотя распрямился и посмотрел на меня.
— О! Бабка Ганка, — позвал он кого-то из толпы. — Петька тебе помощь привёз.
— Тащите! — раздалось откуда-то снизу. — Да аккуратней вы! Не девку в кусты тянете, а старуху из ямы!
Толпа вдруг качнулась и расступилась, и передо мной оказалась вполне симпатичная женщина лет сорока: румяная, упитанная, что называется — кровь с молоком.
— Ты что ль? — ткнула она в меня пальцем.
И тут с моих глаз словно пелена слетела. Такое чувство, будто кто-то снял вуаль. Мир заиграл совершенно другими красками, словно кто-то настроил яркость экрана. И я увидел ауру Ганки. Ведьма.
— Серый, чего? — спросила она.
— Ходящий близ смерти, — спокойно отозвался я и каким-то привычным движением сунул руку под мышку. Там оказалось пусто. Нож. Ведьмачий нож должен быть там. А его нет. Ну что ж, кузнец нужен. Хороший, — пронеслось в голове.
Моё движение не ускользнуло от ведьмы: она напряглась, но когда моя ладонь оказалась пустой, расслабилась.
— Дерзкий ты, ведьмак, погляжу. Так что? Помогать будешь?
— Я вроде и не отказывался. Кузнец есть в деревне?
— Есть, как же без него. Потом покажу. А сейчас вот, смотри, — она указала на разрытую могилу.
— На два метра надо было закапывать, — хмыкнул я, заглядывая в яму, и тут же осёкся, поняв: могила разрыта не снаружи, а изнутри, словно кто-то вышел из-под земли.
— Гляжу, сам узрел, — хмыкнула Ганка.
— Узрел, — кивнул я. — По домам все расходитесь. Мне тишина нужна.
Люди безропотно подчинились и, тихо переговариваясь, направились куда-то за шпалеры с огурцами. Деревню я так и не увидел: куда хватало глаз — везде были огурцы. Создавалось впечатление, что весь мир состоит из бесконечных ровных огуречных шпалер.
— Её зверь задрал? — поинтересовался я у ведьмы, вспомнив вчерашние новости по радио.
— Её. Но как-то странно, — отозвалась ведьма. — Раз ходящий, глянешь на место?
— Конечно, — я ещё раз осмотрелся. Обычное кладбище, огороженное забором, каждая могилка в своей оградке. На двух могилах, глядя на нас, висели призраки. — Самую первую могилу покажи, — попросил я.
— Погостника ищешь? — с пониманием проговорила ведьма. — Тут дело вот в чём. Погостник на кладбище — младенец. Оно ж после великой разрухи люди мёрли пачками. Могил никто не делал — в общую яму всех скидывали. Не было ни городов, ни деревень. Каждый сам по себе жил. Наша деревенька основана была Осипом Осыко: семью он сюда привёз. А Бобровка — потому что бобры неподалёку. Осиповкой назвать не могли — старший двоюродный брат тоже Осипом был. С той деревеньки и уехали своим хозяйством жить: двух жёнок да деток семеро. С этого и начали. Кладбище они и основывали. Вот мёртвого младенчика первым и захоронили. Есть ли он у нас, погостник тот? — развела руками ведьма.
— Есть. Только душа не младенца была. А тело… тело растёт, если живым остаётся, — говорил я уверенно, петляя между могил за Ганкой. — В яме-то чего делала?
— Так кровь собрала. Покрывало, в каком хоронили, в яме осталось. На кровь поиск хочу сделать, — пояснила Ганна.
Она остановилась у расщеплённой молнией берёзы.
— Вот тут первая могилка и была.
Запомнив место, попросил Ганку отвести меня на место гибели женщины.
Шли недолго — около получаса. Я привычно сунул руку в карман, нащупывая кусочек хлеба, остановился, положил его на пенёк, поздоровался с лешим и двинулся следом за Ганкой. Что мой дар принят, понял по лёгкому ветерку, пронёсшемуся в кронах, и по неугомонным комарам, которые вдруг перестали лезть в глаза и нос. Спасибо, хозяин леса.
— Вот, — резко остановилась Ганна, указывая на примятую траву. — Здесь тело нашли.
— А с чего взяли, что волк задрал? — осматриваясь, поинтересовался я.
— Так лапы, отпечатки, — пожала плечами Ганна.
А я нашёл то, что искал. Призрак. Он висел в зарослях крапивы и внимательно следил за нами.
— Прячешься чего? Выходи, — приказал я.
Ганна поначалу решила, что я обращаюсь к ней, но быстро сообразила и отошла в сторону.
— Ага. А как опять придёт? — тихо проговорил призрак.
— Кто?
— Не знаю, — всхлипнула женщина-призрак. — Я солодку наклонилась выкопать. Вон нож мой лежит, видишь? — указала она на нож у заросли солодки. — А он сзади. Не волк то, не волк. Я спряталась, а тело осталось. А он смеялся. Противно так.
— Совсем не видела, кто?
— Немножко, — вздохнула она. — Когда уходил. Чёрный, злой. Ещё убивать будет. И тела поднимать.
— Зачем?
— Людей всех ненавидит. Не должно людей быть на земле. И смеётся… так страшно, — призрак опять всхлипнул.
— Отпечаток волчий откуда?
— Так не он убивал. Тело волка с ним. Мёртвый волк. Он и убивает, — тихо проговорил призрак.
Приказав духу никуда не уходить (найду тело — отпущу), я пересказал всё Ганке.
— Деревню я запечатала. Перед закатом опять пройдусь по кругу — соль с перцем да наговором. Не пустят нежить в деревню, — заверила она. — Пойдём, устраивать тебя буду.
Подобрав нож убитой женщины, я пошёл следом за ведьмой. А ничего так — нож добротный. Вот и кузнец не нужен. Заклинания я помню, как сделать отвар, чтобы нож стал сильнее, — тоже помню хорошо. И руны древние, что были на моём ноже, на рукоять нанесу. Помню всё до последней чёрточки.
Идя за ведьмой, я наклонялся, чтобы сорвать нужные для отвара травы. Даже мокрец нашёл под одним из огуречных кустов. Получится отвар, в этом я уверен. Котелок для этого у ведьмы возьму.
Деревенька вынырнула вдруг. Оп! И кончились бесконечные огуречные шпалеры. Передо мной открылась картина маслом: в закатном солнце стояла деревенька — добротные дома, ровные улицы, к домам примыкали ухоженные огороды, перед домами зеленели небольшие сады с яркими вкраплениями розовых кустов. Где-то заорал петух, замычала корова, словно ей в ответ проблеяла коза. Пахнуло свежеиспечённым хлебом и чем-то неуловимо родным и тёплым.
Я потянул носом воздух — и со всего маха налетел на невидимую преграду. Попробовал ещё раз переступить незримую черту — и опять не получилось. А Ганка шагала по дороге, не обращая на меня внимания.
— Ганна, — окликнул я.
— Что? — обернулась она. — Чего встал? Пошли.
Я опять попытался шагнуть и врезался в преграду.
— Ты… ты кто? — округлила глаза Ганка. — Нежить?
— Тьфу, забыл, — выругался я. — Кощеич же объяснил, что я в этом мире — нежить, — развёл я руками.
— Да… дела, — Ганка подошла ко мне, внимательно всмотрелась. — А вроде нормальный. Ладно. В родильню пошли. Нет там сейчас никого. И пару недель не будет.
Ганка зашагала вдоль заговорённой черты к противоположному краю деревни. Огибали деревеньку мы почти час. Ничего себе — не маленькая.
— Что за родильня? — поинтересовался я.
— Так бабы рожать должны где-то. Не в дому же. Да и мне удобнее за ними ухаживать. Пока после родов чистятся, ничем в доме заниматься нельзя. А как жить, если помочь некому? Вот в родильне кто пару недель живёт, а кто и все сорок дней. И я там с ними. Пока никого нет, ты там будешь. Продолжение